Райская машина
Шрифт:
– Вы правы, – кивнул он. – В перспективе серые нам не нужны. Их и не будет – со временем. Мы их терпим до поры…
– А-ба-жаю! – воскликнул я. – Можете не продолжать. После великой чистки – если этот номер у вас вообще пролезет – вы начнёте жрать друг друга. Группировки, интриги, разоблачения… Приметесь обвинять сообщников в нигилизме и отправлять на Биг Тьюб… Иначе ведь не бывает. И останется какая-нибудь бессмертная «золотая сотня». Или даже десятка…
– Вы ошибаетесь, – он помотал головой. – Уверяю вас, Мерлин. Небожителям нет нужды ссориться…
– А как же восстание Люцифера? – напомнил я.
– Ну, это поповские сказки, – сказал комиссар.
– Как же сказки, – сказал я, – когда я лично знаком с товарищем Денницей?
– Вы-то хоть будьте трезвым человеком, – укоризненно сказал Мамышев. – Так называемый Капитан Денница – это типичный городской фольклор… И молчальник Илларион, кстати, – тоже выдумка истеричных бездетных дамочек…
Я вспомнил прощальные слова Светозара Богдановича, но оглашать их не стал: будет сверхчеловекам сюрприз… Ты один не солгал нам, Князь Мира Сего: ад себе мы построили сами…
– Народ зря не скажет, – всё же заметил я. – Всё кончится очень плохо… для вас. Кстати, что за странная группа с утра пораньше нагрянула ко мне?
– А… эти, – он махнул рукой. – Это был диверсант из одной недружественной страны. Он загипнотизировал группу дезертиров из «Черити форс»…
– А теперь вы сказки рассказываете! – воскликнул я.
– Но вы действовали блестяще! – продолжал комиссар, словно не слыша. – Жаль только, что в ходе операции смертельно ранили майора Кырова – это был ценнейший кадр… Да, жертвы неизбежны! И всегда гибнут лучшие! Знаете, трогательная деталь: перед смертью он что-то говорил про моющиеся обои, про тёплые полы, про мебель… Собирался жить!
Я уж не стал объяснять комиссару, зачем покойному майору нужны были моющиеся обои. Прощай, элитный бордель!
– Панин, наверное, тоже собирался жить, – сказал я. – И все остальные мои друзья. И дети из его приюта… И…
– Панин – такой же упёртый идеалист, как и вы, – сердито сказал Мамышев. – Но у него были деньги, власть, влияние. Он мог натворить много глупостей. Если бы «меморандум Крашке» попал в Сеть раньше, тогда могли бы возникнуть некоторые… А теперь – это лишь одна версия из тысячи других. Мы тоже не сидели сложа руки!
– Значит, это всё правда, – кивнул я.
– Ну, всё, не всё… Реальность гораздо сложнее, – сказал он.
Врёт, подумал я. Панин и сам мог пустить документ в Сеть.
– Врёте вы всё, – сказал я. – Системы не вижу.
– Какая система, помилуйте, – Мамышев потерзал свои три волоска на подбородке. – У нас всё основано как раз на хаосе. Нужно только уметь плавать в этом море… Главное – смутить умы, а уж со смущённым умом мы как-нибудь управимся. Намёки, детали, проговорки – это страшная сила… Ба! Да вы не о мести ли мечтаете?
– Где уж мне, – вздохнул я. – Только терять-то мне всё равно нечего. Но вы-то… Как же вы жить-то потом думаете? Что детям скажете? Как объясните этот новый Холокост?
– А как сейчас живёт человечество? – комиссар задрал подбородок. – Кто-нибудь задумывается о судьбе, например, неандертальцев? Ведь люди наверняка их истребили. Это уж в наши дни учёные лепечут что-то об их неприспособленности и перемене климата. Прекрасно были приспособлены наши конкуренты. Но не повезло им… Только не надо о совести! Нет у природы ни чести, ни совести, ни жалости! То, что происходит, – естественный процесс! Мы – всего лишь инструмент! По-вашему, лучше бы люди умирали мучительно – от голода, жажды, болезней, насилия и техногенных катастроф на перенаселённой планете?..
Он говорил что-то ещё, приводил неотразимые аргументы, а я вспоминал слова старого сибирского писателя. Писатель побывал в Монголии, встретил в степи какой-то необыкновенный закат и сказал примерно следующее: вся эта красота предназначалась вовсе не для человека, а для иного существа – доброго, тонкого, нежного, гармоничного… А человек взял и убил этого ангела, да ещё и сожрал! Чтобы не мучился…
– Нет, – сказал я. – Память об этом преступлении сохранилась, и довольно крепко. Просто мало кто об этом задумывается…
– И как же она сохранилась? – осведомился комиссар.
– В Библии, – сказал я. – Очень просто. Открытым текстом. История Каина и Авеля. Потом стали толковать, что это метафора конфликта между кочевыми и оседлыми племенами… Вот где был первородный грех. И с тех пор человечество продолжает оправдываться перед собой… Я не вас имею в виду, а настоящих людей…
– Ну-ну, – сказал Мамышев. – А ваши «настоящие люди» – не каинова племени?
– Вы правы, – сказал я. – Зря я перед вами морализаторствую. Но вот есть у Салтыкова-Щедрина такая сказочка. Там один помещик пожелал, чтобы в его владениях не было вонючего мужицкого духа. И стало так. И что? Оголодал помещик, одичал, оброс волосом, встал на четвереньки… Так и вам суждено одичать… В конце концов вы поверите сами в свою брехню и устремитесь в Химэй, расталкивая всех локтями…
– Ну, это вздор, – сказал он. – Но вот вы – разумный человек. Разве вас не раздражали все эти вечные орды страдальцев в странах Третьего мира? Разве не орали вы, что хватит тратить народные деньги на помощь всяким басурманским голодранцам? Разве вам не хотелось, чтобы они куда-нибудь исчезли? Вот они и исчезают. А вы снова недовольны. Обыватели вас раздражали, дураки и консерваторы вас раздражали… Да и калеки, и уроды – что уж скрывать! Вот мы от них и избавляемся. Но ни одного стоящего человека туда не пропустим! А то ведь многие стремятся попасть на стартовую площадку из чистого любопытства…
– Странное любопытство, – сказал я. – Идти на верную смерть…
– Отнюдь, – сказал Мамышев. – В том-то и дело, что не на верную. Возможную – да. Но вдруг там и вправду открывается новый мир? В конце концов мы найдём способ с ним связаться…
Он заискивающе посмотрел на портрет, словно ища у него поддержки. Одухотворённый аскет в белой тоге безмолвствовал. Ну да, ну да. Ещё один Великий Учитель из бывших преподавателей лечебной физкультуры…
– В конце концов кто-нибудь вас остановит, – сказал я.