Чтение онлайн

– За сорок. В таком возрасте, сами понимаете, скупиться не приходится…

– Будем считать, что с этого началось все, – сказал Федор Ефимович.

– Будем считать.

Федор Ефимович видел, что Агранович понимает всю сложность своего положения. Он почувствовал сразу осведомленность гостя, не пытался уходить от разговора и не искал для себя дешевых оправданий.

– Это не было минутным увлечением, – признался он. – Другое дело, может быть, с моей стороны не вполне честно было воспользоваться затруднениями Шуры: большой город с его жизнью, стремление выглядеть не хуже других, следовательно, нужда в деньгах… Но я не могу упрекнуть себя и в особой настойчивости. Не солгу, если скажу: она без излишнего колебания, что ли, пошла на нашу близость.

Агранович умолк надолго, медленно промерил шагами кабинет.

– А потом… – продолжал он, – мне не захотелось с ней расставаться. Я знал, что в скором времени меня пошлют в Целиноград, где захромали наши дела. Сказал Шуре. Видел, что она этим тоже огорчена. Вот тогда и возникла мысль о техникуме…

– В какой связи?

– Дело в том, что приехала-то она учиться. Дома могли с нее спросить. На швейной фабрике она к этому времени перешла в плановый отдел на простенькую счетную работу. Подучили ее там немного. Вот я и решил, что диплом об окончании техникума она как-то оправдает, если ей не поручать особых дел…

– Однако вы устраивали ее позднее на инженерные должности, – напомнил Федор Ефимович.

– Я ничем не рисковал, – признался Агранович. – Это – нетрудное дело. В любой системе Можно найти десятки людей, которые, получая зарплату, не имеют никакого отношения к должности, занимаемой ими. Часто это делается все-таки в интересах дела и потому, что нет других нужных штатных единиц. А можно и так…

– Как?

– В данном случае мои действия вы можете расценивать как злоупотребление служебным положением.

– Без этого не могли обойтись? – спросил Федор Ефимович.

– Конечно, мог, – сказал Агранович. – Но, видите ли, в этом нуждалась не только Катышева, но и я в не меньшей степени… У меня в Алма-Ате семья. Я – в длительной командировке, причем в такой, когда командировочных не платят. Мне приходилось самому испытывать материальные затруднения… А устраивая Шуру на ставку, я облегчал, так сказать, и свое бремя…

– Понимаю, – сказал Федор Ефимович. – Значит, вы сначала выдали фиктивный диплом, чтобы потом иметь возможность за государственный счет прилично оплачивать свою любовницу. Я правильно вас понял?

Агранович густо покраснел. Он сел за стол, перебросил с места на место несколько бумаг.

– Я достаточно трезво оцениваю свое положение, – сказал он, преодолев приступ стыда. – И вы, конечно, вправе давать свои оценки…

– А какую бы оценку вы дали сами?

– Нет, нет, – быстро ответил он. – Вы правы, конечно. Объективный вывод может быть только один.

– Но это еще не все.

– Что вы имеете в виду?

– Одну минуту. Чтобы наш дальнейший разговор стал конкретней, скажу наперед, что Александра Катышева стала преступницей.

– Да она просто чудачка, легкомысленная женщина, – снисходительно отмахнулся Агранович.

– Вы ошибаетесь.

– Ее и раньше беспокоила милиция. Один раз даже хотели привлечь за спекуляцию какими-то тряпками, хотя всем известно, что женщины вечно что-то продают, покупают… Но тогда вышла амнистия, и все прекратили.

– Повторяю, вы ошибаетесь. Катышева – опасная преступница. Я говорю без всякого преувеличения… А теперь вернемся к началу разговора… Вы никогда не задумывались над тем, что, устроив Катышевой диплом, потом выплачивая деньги за работу, которой она не делала, вы, по сути дела, воспитывали в ней преступницу?

– Ну, это уж слишком рискованный вывод, по-моему, – попробовал возразить тот, не возмущаясь, однако.

– Давайте задумаемся. Как вы полагаете, сама Катышева понимала, ради чего вы создаете ей жизнь, на которую она не имеет права?

– Вполне вероятно.

– Зачем же так?! Все она отлично понимала. И, кроме того, видела, что можно залезать в государственный карман, не рискуя быть схваченным за руку, не опасаясь потерять служебное положение и даже авторитет среди своих коллег. Это касается уже вас. Вы почти десять лет таскали за собой девчонку отнюдь не ради служебной необходимости. А ведь она взрослела за эти годы, через вас приобретала свой жизненный опыт. Почему, думала она, одни могут красть, а другим это не позволено?

– Вы обвиняете меня?

– И самым недвусмысленным образом, Арон Яковлевич. Поймите, вы крали! Государственные деньги, а в конце концов и душу человеческую. И вас никто не решился даже упрекнуть, никто не сказал об этой связи вашей жене, боясь нарушить начальственное душевное равновесие.

– Вы об этом только мне говорите? – спросил Агранович.

– А мы посоветуемся, Арон Яковлевич. Скажите, в каких отношениях вы с Мешконцевым в Караганде?

– В самых лучших.

– Вы знаете, что Катышева обокрала его?

– Вам и это известно?

– Как видите. Почему Мешконцев делает вид, что не придает этому значения? Почему он не захотел возбудить против Катышевой уголовное дело?

– Только ради меня.

– Вот видите! Ваш авторитет, оказывается, настолько велик, что даже Мешконцев, не желая осложнения в отношениях, готов молчать о своем ущербе.

– Он жаловался мне, – сказал Агранович.

– И что?

– Я ничем не мог ему помочь. К тому времени, вернувшись в Алма-Ату, я потерял Катышеву. Видимо, она решила сама порвать со мной.

– Да еще и воспользовалась расположением людей к вам. Будьте уверены, если бы Мешконцев не понимал, кто она для вас, не видел вашего отношения к ней, он распорядился бы своими деньгами поосторожней.

– Это очень некрасивый случай. Со стороны Катышевой – это черная неблагодарность по отношению ко мне.

– Боюсь, что это слишком скромная оценка. Вот вы спрашивали меня об исходе нашего разговора: выйдет ли он за двери этого кабинета… Давайте разбираться. У каждого из нас свое дело. Вы – строитель. Я тоже в известном смысле строитель. Мы оба призваны делать жизнь красивее. И вдруг вы стали моим противником в самом глубоком значении этого слова. Я всю жизнь борюсь с преступностью; в этом смысл моей жизни, Мы искореняем, искореняем, а вы – взращиваете. По крайней мере в нашем конкретном случае. А имеем ли мы право по-разному относиться к нравственным законам нашего общества?