Чтение онлайн

– Хорошо бы его увеличить! Потом окантовать – и будет настоящая картина.

– Это бухта Ханкасало, – прокомментировал я, – в переводе с местного наречия означает «выпивка и закуска».

Инка расхохоталась. Я неожиданно ощутил, что в душе дернулась, видимо, не до конца порванная струна. Ее глаза были такими теплыми, солнечными, без вечной изморози злобы и слякоти изнурения. Инкино лицо освещал восторг перед карельскими красотами, и я впервые за долгое время увидел его по-настоящему светлым, без единой черной мысли, спрятанной про запас. Какие тонкие линии… Упругие губы… Струна вновь затрепетала, начал рождаться едва осознаваемый звук. …Три года назад мы точно так же сидели вместе за столом в университетской столовой, и я показывал ей карельские фотографии… А вдруг с тех пор ничего не изменилось? Просто мы на время провалились в смрадную яму, а сейчас наконец-то выбрались оттуда – на божий свет, к любви. Инка с задумчивой улыбкой разглядывала снимок. На ее лице вместо тревожной замкнутости было открытое восхищение красотой мира, с точно таким же лицом она разглядывала из окна геофака московские дали… Я рывком поднялся со стула – не мог совладать с собой. Мы вернемся к прошлому! А черную яму завалим камнями, чтобы ее нечистый дух не смел до нас долетать.

– Инка…

Она обернулась. Улыбка еще не успела слететь с лица.

Я обнял ее неожиданно для самого себя (думал вначале поговорить). Когда я целовал ее, мне казалось, что я припадаю к роднику после долгого пути по пустыне – никак невозможно напиться досыта. Оставив ее домашние шортики и маечку дожидаться хозяйку на кухне, я внес Инку в комнату на руках – то, что мечтал сделать в тот день, когда нашел ее спящей на лестнице. Прежде чем раздеться самому, я долго целовал ее обнаженное тело, возбуждаясь от того, как она блаженно выгибается. Едва мы снова встретились губы в губы, как она с жадной нетерпеливостью принялась расстегивать мой ремень, а я с космической скоростью освобождался от рубашки. Меня накрыло волной ее волос, я потерся о них щекой и стиснул Инку с такой силой, чтобы вобрать в себя без остатка.

Она задыхалась и чуть отстраняла меня рукой, чтобы сделать вдох. Не знаю, слушался ли я. Я почти не сознавал, что делаю, «улетая» от струящихся между нами сладковатых плотских запахов. Неужели между нами что-то подобное было и раньше? Нет, не может быть! Никогда раньше медленно текущее время не вихрилось бешеной воронкой, затягивая нас в такую глубину и темноту, где нет места ничему, даже самому времени, одному лишь чувству бесконечного единства двух человеческих существ.

Ее глаза были прикрыты, словно в эту минуту она существовала лишь тем, что было внутри, не позволяя ни единой частице внешнего мира замутнеть чистое наслаждение. Между нами не стояло ничего – ни ребенка, ни горькой памяти, ни зыбких надежд на другое счастье. Мы принимали и отдавали любовь с беспредельной легкостью людей, делающих вдох и выдох. Она застонала именно в тот момент, когда я по привычке сдержал свой стон.

Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в ее плечо, она расслабленно поглаживала мне голову. «Зачем я только ездил в Карелию?» – возникла глупая мысль. Понятно зачем: чтобы вернуться. Вернуться к Инке раз и навсегда и забыть все те «мудрые» выводы, к которым я пришел, сидя на камнях.

Как смешно: я пытался внушить себе, что она была лишь эпизодом в жизни, одним из многих, в которых ты участвуешь, но которые не становятся частью тебя! Какая бы чертовщина ни крутилась в голове, тело не солжет. Инкино тело ясно сказало мне, что любит. Мое же мне об этом просто напомнило. Что тут еще раздумывать на тему любви?

Я отдышался и откинулся на подушку рядом с Инкой. Мне было так хорошо, что не хотелось открывать глаза, но… как бы Инка не подумала, что я позорно заснул. Я послал в ее сторону теплый взгляд.

Этот взгляд Инка заметила секунду спустя и тут же ласково мне улыбнулась. Но целую секунду до этого на лице ее держалось то выражение, которого, как она была уверена, я не замечу: бесконечное презрение, смешанное с непонятным мне торжеством. Почувствовав мой взгляд, она перекатилась на бок, нежно погладила меня по лицу, что-то спросила. Кажется, я даже ответил на этот вопрос. Поцеловав меня, она отправилась в ванную, а я лежал и слушал, как работает мое сердце. Кто-то когда-то говорил, что здоровый орган не чувствуешь, ощущать его начинаешь тогда, когда он заболел. Я чувствовал свое сердца до предела отчетливо, словно оно задалось целью продемонстрировать, какая адски тяжелая работа у предсердий и желудочков. Мне показалось? Или она думала о чем-то другом, действительно достойном презрения? Если же предположить, что я не ошибся и ни о чем, кроме нашего слияния, она не думала… Нет, не могу я такое предположить! Я же чувствовал, что она не просто отдается, а отдает мне себя – тело не лжет. Если только не… Нет! Что угодно, только не это! Не может она так притворяться – не профессионалка же она, в конце концов.

Я присел и потряс головой – в ней творилось примерно то же самое, что творится в желудке перед тем, как человека вырвет. Инка в принципе никогда не лгала, у нее это просто не получалось. Даже когда я просил сказать по телефону, что меня нет дома, у нее от вынужденного вранья настолько менялся голос, что собеседнику тут же все становилось ясно. Неужели столь неискушенный человек может в любви проявлять вершины актерского мастерства?! Я не преувеличу, если скажу, что эта мысль не укладывалась у меня в голове – какие-то концы все время выпирали наружу. Предположим, Инкина ложь – правда. Но для чего она это делает? В последнее время перед поездкой в Карелию она за редкими исключениями была устало отрешенной в постели, оживляясь разве что после наших совместных выходов в свет. Возможно, она догадывалась, что я не извращенец и мне не доставляет удовольствия иметь бездыханное тело. Тогда логическая цепочка, которую Инка выстроила за время моей поездки, могла быть следующей:«1) Я живу за счет Антона в его квартире; 2) Он отец моего ребенка; 3) Следовательно, мне нужно поддерживать с ним хорошие отношения; 4) Мне не всегда удается это делать, потому что постоянно находится какой-нибудь камень преткновения; 5) Он не слишком-то доволен нашей совместной жизнью, а хуже всего дела обстоят с сексом; 6) Результатом этого может стать наш разрыв; 7) Возможно, как порядочный человек он и будет помогать мне материально, но от разрыва с ним моя жизнь существенно ухудшится; 8) Значит, нужно срочно принимать меры по улучшению отношений, и начать следует с постели; 9) Даже если я реально ничего к нему не чувствую, в интересах дела я притворюсь».

Шаг за шагом пройдя по пути Инкиных мыслей, я понял ее замысел, но поверить в него не мог. В голове торчало глупое утверждение: «Она не может обмануть меня и использовать – мы же вместе стояли на вершине Эльбруса!»

– Антон!

Я дернулся, обернувшись на голос.

– Ты что, не слышишь?

Я услышал, как на тумбочке в коридоре разрывается телефон. Инка трубку не снимала: едва мы начали жить вместе, как я купил аппарат с определителем номера, чтобы она отвечала только на звонки своих подруг и наших общих знакомых. Пока что мы ни разу не прокололись.

Я шел к телефону, внушая себе, что я наверняка ошибся: мало ли какое выражение может на секунду появиться у человека на лице! Может быть, она подумала о тараканах, которые почему-то вдруг завелись у нас в квартире и которых надо потравить. Или я просто принял расползшееся по лицу удовольствие за гримасу…

– Алё!

– Антоша?

– Да?

– Антоша, ты что, меня не узнаешь?

Первая догадка была о том, что это коварная Анжелика выудила у ребят мой телефон. Вторая догадка оказалась точнее: я разговаривал с собственной матерью.

– Мама, извини, очень плохо слышно, голос совсем не твой.

На том конце провода тихо смеялись.

– Я смотрю, ты в Карелии слегка перекупался.

– Скорее, перегрелся.

– Антоша, а у нас для тебя сюрприз: мы возвращаемся через неделю. Запиши поскорее номер поезда и вагона.

Зачем-то я посмотрел на Инку – она улыбалась мне с неподдельной нежностью. С нежностью чистой воды…

Передо мной издевательски маячит один и тот же вопрос: а если бы у нас были деньги? Я говорю не о хлебе насущном, а о сумме, достаточной для того, чтобы чужими руками готовить, подавать на стол, перемывать горы посуды, развешивать белье для просушки, гладить, пылесосить, протирать пыль, мыть полы, раковину и унитаз, собирать разбросанные по всей квартире вещи и укладывать на полочки в шкафу, таскать сумки из магазина, менять ребенку описанную (и обкаканную) одежду, короче, заниматься всем тем, что в фантастических романах делают роботы, а в жизни – измотанные однообразием люди. Деньги на то, чтобы Илья каждый день мог оставаться с другим человеком – какой-нибудь славной бабушкой, которая лепила бы с ним на улице снежную бабу и водила хоровод, в то время как я жила бы одной жизнью с пейнтбольными шарами и компьютерными мышами. Спасло бы это наши отношения? Боюсь, что да.

Неужели все так просто? Мне страшно давать на это ответ. Я утешаю себя тем, что именно в трудностях близкий тебе человек и познается по-настоящему, но где та грань, за которой кончается трудность и начинается невыносимость? У каждого – свой болевой порог.

Всем известно о китайской пытке, при которой жертве через равные промежутки времени капают на голову по капле воды, но человек, через нее не прошедший, не может осознать, что в ней страшного. Не каленое железо и не «испанский сапожок», а люди сходят с ума. Обвиним их в недостаточной стойкости?