Чтение онлайн

– …Это сколько же памперсов у вас уходит в день? Четыре? Ты ему целых двадцать рублей выделяешь на мочу? Н-да… Я вот с туалетной бумагой так не шикую.

Я заставляла себя улыбаться его словам как шутке и всеми силами заталкивала обратно в душу лезущее оттуда возмущение. Так и не надетый на Илью пятый памперс в день позволил бы мне не вскакивать среди ночи со звенящей от отсутствия сна головой, чтобы поменять промокшую пеленочную прокладку.

– …А чем тебе не подходят врачи из поликлиники? Бесплатная медицина – величайшее завоевание социализма. Нет, если хочешь вылечить простуду за деньги, то ради Бога, можешь даже заплатить врачу побольше и считать, что от этого она быстрее пройдет.

Антон в такие минуты до омерзения напоминал мне чиновника советской эпохи, что, взирая на народ с кремлевской высоты, распределяет жалкие метры площади и продуктовые талоны. Врачи из поликлиники… Их единственным диагнозом было: «Зубки режутся», причем диагноз этот ставился начиная с трехмесячного возраста даже при наличии у ребенка сыпи и увеличенных лимфатических узлов. «Ну сделайте ему клизму из аспирина с анальгином! – зевала детская "неотложка", которую я разбудила ночным звонком. – А можете вообще температуру не сбивать – от нее микробы дохнут». Для себя я давно сделала вывод, что если жизнь и смерть моего ребенка кого-то и волнуют, то отнюдь не бесплатную медицину. А за платного врача, которому я доверяла, приходилось платить собственным унижением, других средств у меня не было.

– …Машину для катания верхом? А может, сразу слона? Вот и решим раз и навсегда транспортную проблему!

Я вполне допускаю, что на этот раз Антон действительно просто шутил, но на меня такая шутка подействовала, как удар по едва затянувшейся ране. Я стиснула зубы – ни стона!

– Ну пожалуйста! Ему так понравилось.

Вздох. Как я ему, должно быть, надоела со своим ребенком!

– Ладно, давай на Новый год.

– Спасибо!

Интересно, какие чувства испытывают настоящие попрошайки к тем, кто им подает? Возможно, никаких вообще – профессионалы как-никак. Я же, новичок в этой области, прохожу несколько этапов. Боль. Ненависть – к себе, своему благодетелю, обстоятельствам, заставляющим хоронить естественную гордость. Надежда на то, что когда-нибудь все пойдет по-другому, слово «пожалуйста» не станет застревать у меня в горле, а я не буду закусывать губы, наблюдая, как мой ребенок пытается догнать недоступную для него радость.

Я прекрасно понимала, что сейчас Антону не до наших транспортных проблем: начался учебный год, и он был счастлив с головой окунуться в студенческую жизнь. Наконец-то он смог позволить себе решительный и бесповоротный отрыв от нас с ребенком на законных основаниях: учеба – святое дело! Я и не спрашивала, чем он занимается в университете до половины одиннадцатого вечера, зная, что алиби всегда найдется: библиотека, освоение компьютера или долгие посиделки с научным руководителем. Заранее представляя себе все варианты отговорок, я не испытывала необходимости услышать их из уст Антона. И, как это ни смешно, я его понимала: чем угодно можно заняться во имя того, чтобы не заниматься ребенком! Даже землю копать и то более содержательное и разнообразное занятие: то на труп наткнешься, то на пиратский клад. Мои же дни отличаются друг от друга не больше чем овцы в стаде…

…Одеть его на прогулку, раздеть после прогулки. Обед – еда не та – капризы. Приготовить другую. Другая – тоже не та. Засыпает в слезах, просыпается на полчаса раньше положенного. Теперь плачу и я – оттого, что у меня отняли ровно полчаса отдыха…

– От чего ты так устаешь? У нас не свиноферма все-таки.

От неизменности событий. Камера моя уже три тысячи раз измерена шагами по периметру и диагонали, в ней нет ни одного неизведанного угла. Чем должен жить мой мозг, привыкший как смерч втягивать новую информацию и разведывать еще никем не открытые ходы? Уж не тем ли, что сегодня на ужин курица, а вчера была рыба?

…Пол на кухне не мыт – швабру в руки. Илья с интересом наклоняет ведро – часть его содержимого с энтузиазмом выплескивается на пол. Я, как водомерка, ползаю с тряпкой на четырех конечностях, чтобы усмирить потоп. Едва соседи снизу спасены от затопления, а я разгибаю спину, как радостный ребенок решает повторить аттракцион. Вторая половина ведра тоже на полу…

Что такое книги? Когда они были в моей жизни? Я стала забывать, как выглядят буквы. Любое мое обращение к печатному слову ребенок воспринимает как предательство. Он тянет меня, дергает, подпрыгивает на месте, уцепившись за мою ногу: «Занимайся мной, одним только мной и ничем, кроме меня! Я – твоя жизнь». Но я не хочу такой жизни!

…Вылезай из коляски – давай пособираем палочки, скатимся с горки. Чем бы еще тебя занять? Разве что опять покатать по парку. А вот какая интересная игра: надо проталкивать фигурки в вырезы на коробке: крестик – к крестику, треугольник – к треугольнику. На сколько нам хватит этого развлечения при моем активном участии? Минут на пятнадцать. А впереди еще целый день, и на улицу не выйти из-за мороза…

Постепенно я сникаю – сдуваюсь, как воздушный шар, я ведь не имею возможности наполниться радостью и энергией. Новый приход в мою жизнь Антона – то, что так окрыляло меня еще полгода назад – уже почти ничего не значит. Тогда, в июне, он дал мне понять, что мы действительно существуем в разных мирах, и сейчас лишь подтверждает этот тезис. Он живет полной жизнью в познании и общении, изредка навещая меня в тюрьме. Мы перебрасываемся парой слов за быстрым завтраком и парой – за усталым ужином. Иногда, когда в половине двенадцатого я стою, перемывая посуду, он подходит ко мне сзади и осторожно прикасается губами к моему виску. Я знаю, что затем они пройдут долгий путь поцелуев до самой ключицы, но если раньше каждое его прикосновение было для меня как чирканье спички возле сухого хвороста, то сейчас мои дрова отсырели. Я могу лишь догадываться, что он чувствует, так и не сумев меня зажечь и довольствуясь своей собственной разрядкой. Лицо непроницаемое, но если бы он дал себе волю, то я бы наверняка прочла боль и досаду. Жаль, что я ничем не могу ему помочь и, честно говоря, не очень-то и сочувствую: притупились все мои чувства без исключения.

Последний всплеск эмоций был в конце сентября, когда по вине Марии Георгиевны Илью чуть не ошпарило кипятком. Тогда Антон в чрезвычайно подходящей для этого обстановке сделал «красивый жест» – попросту говоря, откупился от нас с Ильей за полную самоизоляцию от нашей жизни. Наверняка он схватил в киоске первое, что попалось под руку, иначе так не промахнулся бы с размером кольца. К тому же я терпеть не могу бирюзу, меня всегда раздражал этот невнятный зеленовато-синий оттенок. Но главное, что он хотел сказать своими подарками, было сказано: я обеспечиваю вас деньгами, и ко мне не должно быть никаких претензий.

Я приняла его условия игры и дожила этот год на автопилоте: без гнева и радости, любви и надежды. Как-то вечером в середине декабря, когда мы с Ильей бродили по Ленинградскому проспекту и рассматривали светящиеся елочки в витринах, я неожиданно четко осознала, что не хочу отмечать этот некогда любимый свой праздник. Чтобы получать удовольствие от Нового года, нужно нести в него мечты, а у меня их не было ни одной. Утром первого января моя жизнь не изменится ни на йоту: я не смогу блаженно потянуться в постели, чувствуя сладкую усталость от праздника, – вскочу, как солдат по свистку командира, и побегу исполнять извечный приказ «ма-ма-ма-ма-ма».

Илье понравилось разглядывать елочки, и ходить мимо них мы стали каждый день. Посему изо дня в день мне становилось все горше и горше думать о предстоящем всенародном веселье, и как-то вечером я поделилась этим чувством с Антоном. Кажется, я сказала что-то вроде того, что готова просто проспать праздник. Не знаю, чего я ждала в ответ. Наверное, подсознательно надеялась на новогоднее чудо: Антон не мог не замечать мое убитое состояние в последние дни, а поскольку сам он пребывал в наилучшей душевной форме, то мог бы мне пожертвовать немного энергии от своих щедрот. «Да брось ты киснуть! Посадим Илью в "кенгуру" и пойдем гулять по центру. Шампанского выпьем на Красной площади!» Произнеси Антон эти слова, я была бы ему признательна на всю оставшуюся жизнь: это был единственный вариант веселого Нового года, доступный для нас обоих, и предложение повеселиться, пусть и не в полную силу, но вместе, доказало бы мне, что мы все-таки катимся по одному и тому же склону горы. Однако Антон донельзя обрадовался тому, что ему развязали руки, и тут же нашел себе подходящую новогоднюю компанию. Мне было почти не больно об этом услышать – наверное, для человека, теряющего сознание, безразличен еще один удар…