Чтение онлайн

— Я не знаю…. Это место — зануда, — говорит она. — Но это дом, я полагаю.

В том, как ее взгляд скользит к мокрой подставке, в том, как она ковыряет ногтем уголки, есть что-то такое, что наводит на мысль о более глубоком объяснении.

— Как обстоят дела? — Я спрашиваю осторожно. — LA не согласен с тобой в этих рассуждениях?

— Э, ты меня знаешь. У меня четырехсекундная концентрация внимания. Я думаю может быть, я видела и сделала все, что стоит делать в этом городе.

Только от Трины я бы поверила в это.

— Ты все еще работаешь в аптеке?

Наименее удивительной частью ее переезда на Западное побережье было получение работы, за которую в здешних краях тебя до сих пор сажают в тюрьму.

— Иногда. Также немного работаю барменом. И этот парень, которого я знаю, он фотограф, я тоже время от времени ему помогаю.

— Этот парень… — Я смотрю, как она избегает зрительного контакта. — Это что-то особенное?

— Иногда.

Загадка Трины — горькая. Немногие другие, кого я знаю умудряются высасывать столько же из каждой минуты их жизни, сколько и она — глаза открыты, руки широко раскрыты, попробуй что-нибудь один раз, два раза больше, и все же, в то же время, оставайся совершенно неудовлетворенным.

На дне ее души есть дыра, из которой вытекает все хорошее, а вся худшая, самая густая, самая черная грязь прилипает к стенкам.

— Он художник, — говорит она в качестве объяснения. — Его работа — это важно для него.

Что именно говорят люди, когда они делают оправдания того, почему их потребности не удовлетворяются.

— В любом случае, я не сказала ему, что еду сюда. Вероятно, до сих пор не заметил, что мои вещи исчезли.

Волна сочувствия поднимается в моей груди. Я чувствовала это долгое время. Я продолжала хвататься за что угодно, чтобы удовлетворить себя, было ли это хорошо для меня или нет. Как я могла знать, если бы не узнала сама, хотя? Требуется много проб и ошибок, чтобы понять все хорошие советы, которые мы игнорировали на этом пути.

Когда приносят наши напитки, она допивает остатки своего предыдущего пива и принимается за следующее.

— Хватит болтать, — объявляет она, проводя рукой по волосам. Сейчас они короче, что придает ей еще больше стиля крутой девушки. — Мне скучно одной.

— Хорошо. Как мы будем развлекать себя?

— Если я правильно помню, ты должна мне матч-реванш. Поднимай задницу, Уэст.

Я следую за ней к бильярдному столу, где мы делим две партии и называем это ничья. Оттуда мы отправляемся в бар по набережной, где Трина поглощает такое количество шотов и пива, что убило бы человека вдвое крупнее ее.

На самом деле, это облегчение. Вкус старой жизни без сопутствующего затемнения. И это невероятно, то, что ты замечаешь, когда ты не впустую. Как парень, который пристает к Трине во втором баре. Она думает, что ему двадцать пять, но на самом деле ему под сорок, с загаром, ботоксом и полосой загара от пропавшего обручального кольца. Тем не менее, он хорош для пары напитков, прежде чем она подстрекает его к микрофону караоке для шуток и хихиканья, как будто он ее личный придворный шут. Мне было бы жаль этого чувака, если бы я не была уверена, что где-то дома есть ребенок, чей колледжный фонд будет немного легче после этого кризиса среднего возраста.

— Ему не было сорока, — настаивает она слишком громко, когда я сообщаю ей, в то время как мы тащимся по набережной в поисках нашего следующего места. — Это было освещение!

— Детка, у него были белые волосы на груди.

Трина вздрагивает, дрожь отвращения, которая вибрирует в каждой конечности. Она издает сухой рвотный звук, в то время как я вою от смеха.

— Нет, — стонет она.

— Да, — подтверждаю я между смешками.

— Ну, где ты была? В следующий раз подскажи мне. Сделай сигнал рукой или что-то в этом роде.

— Что означает язык жестов для отвисших, обвисших яичек?

Теперь мы обе бьемся в истерике.

Променад ночью — это полоса огней и музыки. Магазины с неоновыми вывесками и яркими витринами. Люди высыпают из баров под конкурирующие саундтреки, смешивающиеся во влажном соленом воздухе.

Рестораны во внутреннем дворике ломятся от туристов и сувенирных чашек. Примерно через каждые десять шагов молодой парень кричит о выпивке два за один или бесплатном укрытии.

— Живая музыка, — говорит один из них, протягивая руку, чтобы дать Трине бледно-зеленый флаер музыкального заведения за углом. — Никакого закрытия до полуночи.

— Ты играешь в группе? — Вспышка интереса вспыхивает в ее глазах.

У Трины есть в ней что-то такое. Кокетливая в смутно угрожающей манере поведения. Это истерика, когда она немного выпьет. Когда она выпила много, это похоже на зажженную петарду, которая заглохла. Ты стоишь там. Ожидание. Наблюдение. Уверена, что в тот момент, когда ты попытаешься вмешаться, она взорвется и заберет с собой твои пальцы и брови.

— Э-э, да, — говорит он, пряча свой страх за настороженной улыбкой. Некоторым парням нравятся горячие, пугающие, а у некоторых есть чувство самосохранения. — Я играю на бас-гитаре.

Он симпатичный, в стиле панк-рок Disney Channel. Ребенок, который вырос с родителями, которые поощряли его творческие начинания и ставили тарелку со свежеиспеченным печеньем, пока он делал домашнее задание.

Я никогда не пойму хорошо приспособленных.

— О. — Плотоядная ухмылка Трины превращается в гримасу. — Ну, нет, еще один идеалбный.

Тем не менее, мы принимаем приглашение, хотя бы потому, что это ближайший туалет, который не требует предварительной покупки.

Вместе мы с Триной стоим в очереди в темном коридоре, увешанном концертными фотографиями в рамках и граффити. Пахнет дешевым спиртным, плесенью и потом с запахом духов.

— Ты понимаешь, что, вероятно, сглазила этого бедного парня, верно? — Я говорю ей.

— Пожалуйста.

— Серьезно. Ты только что повесила на него десять лет плохого настроения. Что, если он должен был стать следующим великим американским басистом? Теперь он собирается закончить тем, что будет пылесосить плинтусы на автомойке Spit Shine.

— Миру нужны басисты, — говорит она.

— Пол Маккартни играл на басу.

— Это все равно, что сказать, что Санту можно трахнуть. Это отвратительно, Жен.