Чтение онлайн

Но ничего не слышно из-за лампы, которая постоянно шипит; в этом не отдаешь себе отчета, пока не попытаешься уловить какой-то другой звук.

На террасе, куда бой принес маленький столик и одно из кресел, шипение лампы скрадывается всякий раз, когда его прерывает крик зверя.

Цикады давно умолкли. Уже довольно поздняя ночь. Нет ни звезд, ни луны. Ни дуновения ветерка. Ночь черная, безветренная и душная, как все остальные ночи, оглашаемая лишь пронзительными короткими призывами мелких ночных хищников, внезапным жужжанием скарабея, шелестом крыльев летучей мыши.

Потом вновь тишина. Но вот слабый рокочущий звук заставляет напрячь слух... Звук почти тотчас же прекратился. И опять слышится навязчивое шипение лампы.

Этот звук, впрочем, был больше похож на рычание, чем на рокот мотора. А*** до сих пор не вернулась. Они запаздывают, что вполне естественно при наших скверных дорогах.

На свет лампы, конечно, летят москиты, но летят они именно на свет. Достаточно поставить лампу чуть в стороне, и вас не обеспокоят ни москиты, ни прочие насекомые.

Они вьются вокруг стекла, и их вращение сопровождает однообразный гул горящего керосина. Их малые размеры, относительная удаленность и скорость полета — которая увеличивается по мере приближения к источнику света — не дают рассмотреть как следует строение туловища и крыльев. Невозможно даже отличить один вид от другого, тем более их назвать. Это всего лишь простые движущиеся частицы, они описывают более или менее сплющенные эллипсы, горизонтальные или с очень малым наклоном, пересекая на разных уровнях колпак лампы.

Но траектория полета редко имеет центром этот колпак; почти все время они отклоняются в сторону, вправо или влево, иногда так далеко, что частица теряется в ночи. Она тотчас же вновь выходит на сцену — или другая вместо нее — и быстро сужает свою орбиту, попадая вместе с подобными ей в некую общую зону, резко освещенную, простирающуюся в длину где-то на полтора метра.

Каждую секунду какие-нибудь из эллипсов истончаются, становятся касательными по отношению к колпаку, то с одной, то с другой его стороны (спереди и сзади). Тогда орбиты сокращаются до предела в обоих направлениях, и скорость становится максимальной. Но невозможно долго поддерживать этот убыстренный ритм: резкий рывок в сторону — и движущиеся частицы вращаются вокруг центра притяжения более плавно.

Впрочем, если говорить об амплитуде, форме, положении относительно центра, то внутри роя вариации, наверное, бесконечны. Чтобы проследить их, нужно научиться различать отдельные особи. Поскольку это невозможно, улавливается некое постоянство целого, а в недрах его местные кризисы, приращения, сокращения, перемещения уже не поддаются учету.

Пронзительный, короткий крик зверя прозвучал совсем близко, вроде бы из сада, из-под самой террасы. Через три секунды тот же самый крик раздался с другой стороны дома. И вновь тишина, хотя это и не тишина, а череда однообразных криков потише и подальше, в гуще банановых деревьев, около реки, может быть, на противоположном берегу, криков, заполняющих всю долину.

Сейчас послышался звук более глухой, более долгий, и он требует внимания: нечто вроде рыка, храпа, рокота...

Но еще до того, как можно было его определить, звук этот пропал. Ухо, которое тщетно пытается отыскать его вновь в глубине ночи, улавливает вместо него лишь шипение керосиновой лампы.

Звук этот жалобный, тонкий, немного гнусавый. Но сама сложность его позволяет различать обертоны на любой высоте. Это непрерывное гудение, одновременно глухое и пронзительное, будто бы не доносится откуда-то, а наполняет собой голову и все пространство ночи.

Хоровод насекомых вокруг лампы всегда одинаков. Тем не менее, если долго вглядываться, глаз начинает различать частицы, которые крупнее остальных. Но этого все же недостаточно, чтобы определить их природу. На черном фоне и они образуют лишь светлые пятна, которые сверкают все ярче и ярче по мере приближения к лампе, становятся вращающимися черными точками, когда пролетают перед стеклом, против сияния, потом их блеск восстанавливается целиком. Потом, к концу орбиты, идет на убыль.

Резко разворачиваясь по направлению к стеклу, одно из пятнышек сильно стукнулось о его поверхность, с громким, сухим звоном. Упав на стол, оно превратилось в маленького красноватого жесткокрылого; сложив надкрылия, жучок медленно кружит по столу, более темному, чем он сам.

Другие насекомые, сходные с этим, уже точно так же упали на стол и блуждают там наобум, неуверенно, описывая многочисленные кривые, стремясь к неизвестной цели. Вдруг, подняв надкрылия буквой V с загнутыми палочками, какой-нибудь из жучков раскрывает пленочные крылья, взлетает и тотчас же возвращается в рой частиц.

Но там он движется тяжело и не так быстро; за подобными элементами легче следить. Витки, которые они совершают, наиболее причудливые, включающие петли, гирлянды, взлеты, за которыми следуют жестокие падения, жучки то шарахаются из стороны в сторону, то мельтешат взад-вперед...

Вот уже несколько секунд, а может, и минут, длится более глухой звук: рычание, храп или рокот мотора, мотора автомобиля, который сейчас поднимется к плато, выедет на шоссе. На мгновение звук затихает, но нарастает вновь. На этот раз очевидно, что это автомобиль едет по шоссе.

Шум усиливается. Он наполняет всю долину своими мерными переливами, монотонными, более полнозвучными, чем среди бела дня. Вскоре рокот звучит сильнее, чем можно было бы ожидать от легкового автомобиля.

Шум сейчас слышится вблизи от развилки, ведущей на плантацию. Вместо того чтобы сбавить скорость и свернуть направо, автомобиль продолжает равномерно продвигаться вперед; вот уже рокот доносится до слуха, огибая дом с восточной стороны. Машина проехала мимо.

Выехав на ровную дорогу, прямо под скалистой закраиной, которой обрывается плато, грузовик сбрасывает скорость, и рокот мотора становится тише. Потом звук мало-помалу сходит на нет, по мере того, как машина удаляется к востоку, освещая мощными фарами купы деревьев с жесткой листвой, растущие там и сям в этих диких местах, и направляется к следующей концессии, принадлежащей Фрэнку.

Машина его могла снова сломаться. Иначе они давно бы уже возвратились.

Вокруг керосиновой лампы продолжают крутиться эллипсы, то удлиняясь, то сокращаясь, отклоняясь то влево, то вправо, поднимаясь, опускаясь, шарахаясь то в одну, то в другую сторону, свертываясь все в более и более запутанный клубок, где не различишь уже ни единого изгиба.