Чтение онлайн

Оставалось лишь смириться с тем, что всевидящее око Кемпейтай не упустит меня из виду. Я знал куда больше, чем полагалось простому «военнопленному», поддерживал подозрительные отношения с французами, а теперь еще — тайные встречи с русской дворянкой. Пусть Мария Игоревна лишь гимназистка, но в глазах японской охранки она — идеальный связной. Будь я на месте их контрразведчиков, уже давно бы взял себя в плотный оборот.

Рано или поздно они бы подошли ко мне сами, но я решил сыграть на опережение. Неспешно попыхивая трубкой, я направился к лавочнику, что все еще усердно натирал стекло. Стоило мне приблизиться, как он моментально отпрянул от витрины, бросил тряпку в ведро и принялся с нескрываемым рвением осматривать свою работу.

— Уважаемый, — негромко позвал я, едва заметно усмехнувшись. — Не будете ли столь любезны подсказать, как мне связаться с жандармским управлением? Да не с патрульными, а с чинами повыше. Есть ли у них установленные часы для приема просителей?

Лавочник замер, в глазах его мелькнуло неподдельное удивление, которое он, впрочем, тут же постарался спрятать за маской услужливости. Вышло, надо признать, весьма неискусно.

— Господин… боюсь, не возьму в толк, зачем вам искать встречи с начальством? Ежели у вас что стряслось, так любой постовой или патрульный примет заявление, — он на мгновение замялся, оглядывая мой мундир. — Вы человек заслуженный, орден Восходящего солнца на груди носите — ваше дело рассмотрят в лучшем виде.

Я лишь скупо улыбнулся, пригнувшись, будто собирался поведать тайну, не предназначенную для ушей простого обывателя.

— Боюсь, мой вопрос не для ушей постовых. Будьте добры, передайте, если имеете такую возможность: господин Гриневич ищет аудиенции у господ из жандармерии.

Лавочник коротко кивнул, и в этом жесте было больше покорности, чем в любой торговой сделке. Теперь я был уверен: контрразведка выйдет на меня, и, скорее всего, еще до рассвета. Не прощаясь, я спокойно зашагал в сторону гостиницы, чувствуя на затылке тяжелый, сфокусированный взгляд.

У администратора получил ключи, он же проводил меня к номеру. Особого лоска или шика я не ждал, но трехкомнатные апартаменты меня приятно удивили — я даже почувствовал себя дворянином. Моя петербургская квартирка была теснее этого номера. Вот только кроватей или привычной мне мебели здесь не оказалось. За подвижными стенками из рисовой бумаги и дерева прячется шкаф, а в нем — постельные принадлежности. Из мебели — лишь низенький столик, за которым положено сидеть на коленях. В другой комнате и того нет, лишь ниша в стене со свитком каллиграфии. Аскетично и просторно.

Сняв китель, я убрал его в шкаф. Достал футон и постелил прямо поверх соломенных циновок. В сапогах по ним ходить нельзя, так что разулся еще при входе, но ногам — благодать: словно по скошенной траве ступаешь.

Оставшись в рубахе и штанах, я уселся на матрас, подтянув его почти к самому окну. Тонкие бумажные перегородки доверия не внушали. Проткнуть их можно было мизинцем, так что от ночных гостей защиты — ноль. Расположившись напротив раздвижной двери и чуть в стороне, я предпочел остаться при оружии. Шашку из ножен извлек сразу — если нагрянут, встречу клинком. Кинжал же, тоже обнаженный, спрятал под подушку: это уже на самый крайний случай.

Гости не заставили себя долго ждать. Минут через двадцать раздался стук — сухой, короткий, профессионально выверенный. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое: один — в форме офицера Кэмпэйтай, второй — в гражданском парадном облачении. Оба старательно скрывали лица, но их маски — безликие, фарфорово-белые — пугали куда больше, чем любая мимика.

— Вы искали встречи с нами, господин Гриневич-доно, — спокойно произнес «гражданский». Он без приглашения прошел к столу и опустился на стул. Его движения были лишены суеты. На руках мужчины белели перчатки — ни пятнышка, ни изъяна. Одежда — слишком строгая, слишком правильная, а котелок был натянут так низко, что даже ушей не разглядеть. Или же это был капюшон, искусно сливающийся с краями маски. В комнате, освещаемой лишь скудным лунным светом, пробивающимся сквозь оконное остекление, я не видел их лиц. Только пустоту.

— Думается мне, наша встреча должна была состояться раньше, но я был занят: отправился в увеселительную поездку с графом Рокуром, — я ответил флегматично, не торопясь. Достал трубку, раскурил её. Махорка из лавки оказалась на удивление отменной. Видать, в Управлении озаботились этой деталью легенды всерьез: прислали мою любимую, которую я обычно закупал в Петербурге перед отбытием.

— Вы весьма проницательны, — отозвался офицер, застывший у двери.

Оба гостя молчали. Они словно взвешивали меня, предоставляя первый ход в этой шпионской дуэли. Я понимал: меня будут пытаться завербовать. Но гораздо больше их волновало другое — на кого именно я работаю, помимо своих непосредственных начальников.

— Чем долее я пребываю в Японии, тем призрачнее становятся мои упования на возвращение. В глазах родного Отечества я — клятвопреступник, поступивший на службу к неприятелю после того, как волею судеб оказался в плену. Путь в Россию для меня заказан, да и, положа руку на сердце, признаюсь: никто меня там не ждет. Родители в сырой земле, семейным очагом не обзавелся. Была сердечная привязанность, да только девица та слишком юна, и скоро ее увлечение старым воякой уступит место пылкому чувству к какому-нибудь безусому корнету, — я мерно раскуривал трубку, выдерживая театральные паузы, дабы плести для Кемпэйтай свою новую легенду. Она была прихотливо сплетена с подлинными событиями моей жизни, а посему я мог подтвердить её любыми свидетельствами. — С другой стороны, я снискал расположение графа Рокур и, смею надеяться, нашел общий язык с господином Эдмоном Клоделем. До такой степени, что мне было даровано высокое доверие испытать их французские «Лягушки». А потому я осмелюсь предложить вам сделку. Вы не чините мне препятствий, дозволяя жить и трудиться здесь, в Японии, а по окончании моих изысканий над противошагоходными орудиями — соизволите пристроить меня, по примеру господина Ямады, консультантом или советником при какой-либо достойной организации. Я же, со своей стороны, приложу все старания, дабы добывать для вас ценные сведения от французской стороны.

Гости безмолвствовали. Скрытые масками, их лица оставались для меня тайной; лишь два белых овала с узкими прорезями для глаз — ни узоров, ни признаков человеческих чувств. Даже жесты их были донельзя скупы. За все время моей речи ни офицер, ни штатский не шелохнулись. Точно изваяния или куклы, стояли они, внимая каждому моему слову.

Наступила тягостная тишина. Вряд ли они владели искусством безмолвного внушения, а посему было ясно: тот, кто первым подаст голос, и есть старший в этой паре. Однако с ответом они не спешили.

— Господин Гриневич-доно, — негромко произнес гражданский, — мы вас выслушали.

Он поднялся и с полным спокойствием направился к выходу. Штатский проследовал первым, за ним, чеканя шаг, удалился офицер. Никаких определенных ответов. И осталось неясным: желали ли они помучить меня ожиданием, дабы выторговать условия повыгоднее, или же решили подвергнуть меня тайной проверке, прежде чем войти в дело.

Про себя я в сердцах выругался. Ощущал я себя невольным актером в скверном балагане: все вокруг играли, опираясь на выучку и знание партитуры, меня же бесцеремонно вытолкали на подмостки, приказав играть роль, о которой я не имел ни малейшего представления. И ладно бы, коли суждено было мне изображать какое-нибудь дерево — махать веточками на заднем плане и помалкивать. Но нет, в этой пьесе на меня возложена одна из главных партий, а я, ко всему прочему, и афиши-то не видел!