Родина
Шрифт:
Сталевары, закопченные, потные, хлопая рукавицами и громко разговаривая, прошли мимо. Оба кивнули Тербеневу, но тут же и забыли о нем..
Поотстав, Алексей Никонович не слышал, что сказал о нем Пластунов:
— У нашего уважаемого замдиректора сейчас какой-то растерянный вид.
— Еще учится парень, — сдержанно сказал Пермяков.
Сегодня он был не только терпимо настроен по отношению к Тербеневу, но заместитель показался ему чем-то удрученным и даже немного жалким. Директор не умел лукавить с самим собой и понимал, почему сегодня он был к Тербеневу мягче настроен. Утром Пермяковы получили долгожданное, сильно запоздавшее письмо от среднего сына, Василия. О себе Василий писал скупо: «Воюем, чести не роняем». Сын спрашивал о здоровье родителей, о Лесогорске, о заводских делах, о старых своих товарищах, с которыми учился в школе, просил «передать Лешке Тербеневу сердечный привет от старого товарища по рыбалкам и лесным походам».
Около проходной Михаил Васильевич подождал Тербенева и, когда тот поровнялся с ним, сказал с улыбкой:
— От Василия письмо получили. О тебе спрашивает, сердечный привет велел передать.
— Спасибо, — бросил Алексей Никонович, поклонился и быстро отошел в сторону.
«Обижается!» — смущенно подумал Михаил Васильевич.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ГОРЕ НА ГРУДИ НЕ ПРИГРЕЕШЬ
В эту минуту его окликнул дежурный по заводоуправлению:
— Вам, Михаил Васильич, из Алма-Аты звонили.
— Из Алма-Аты? — удивился Пермяков.
— Дочь ваша Татьяна Михайловна просила вам передать, чтобы вы обязательно ждали ее звонка, но не дома, а опять же в заводоуправлении.
Михаил Васильевич, обеспокоенный, прошел в свой кабинет.
«О чем Татьяна хочет говорить? Никогда не звонила, а тут вдруг… Что случилось? Заболела? Неприятности какие?» — тревожно гадал про себя Михаил Васильевич.
Вскоре зазвонил телефон, — вызывали из Алма-Аты.
— Папа! — совсем близко заговорил грудной и звонкий голос дочери. — Ты здоров?
— Здоров, ничего.
— А мама?
— И мама тоже.
— Ну, ужасно рада, милые мои!
В трубке вдруг замолчали.
— Таня! Ну, что ты?
— Папа… подготовь маму… Василий убит.
— Что?! — вскрикнул Михаил Васильевич, и в груди у него что-то оборвалось. — Погоди, Татьяна… Но ведь сегодня мы письмо от него получили… Он пишет… Может быть, ошибка?
— Нет, папа, все точно… Он убит месяц назад под Воронежем. Мне сказал его фронтовой товарищ, лежит здесь в госпитале. Надо подготовить маму. Я постараюсь поскорее приехать в Лесогорск. Будь здоров, папа.
Михаил Васильевич снял с аппарата затекшую руку и, как чужую, положил на стол.
Звонок телефона вдруг больно ворвался в уши.
— Миша, ты что тут сидишь? — спросил веселый голос Варвары Сергеевны. — Обедать пора!
Михаил Васильевич, войдя в дом, пораженно остановился у порога. Тесноватая столовая Пермяковых выглядела празднично: на столе сверкала белая, слегка накрахмаленная, по пермяковскому обычаю, скатерть, которая парадно топорщилась на углах. Салфетки, искусно поставленные на тарелки, напоминали большие тугие тюльпаны. Старинный хрустальный графин с пробкой в виде розы стоял в центре стола. Варвара Сергеевна у буфета перетирала хрустальные стопочки.
— А… Мишенька! — сказала она, весело перехватывая его взгляд. — Ныне в кои веки выходной бывает, так уж решила и я попраздничать немножко.
Знакомая Пермякову веселая гордость сияла на ее раскрасневшемся лице. Она всегда была хлебосольна, любила также похвастать и добрым порядком своего дома. Сегодня она казалась нарядной и даже помолодевшей. Но теперь, когда она надела платье, которое до войны сидело словно «влитое», особенно заметны стали впадины на плечах и воротничок отставал от загорелой шеи, которая стала будто выше и тоньше.
«Еще больше похудела, тоскует, а крепится!» — подумал Пермяков и вдруг понял: надо терпеливо смотреть на все, что поддерживает в ней бодрость и веру в будущее, а то ведь истоскуется вся, чахнуть начнет.
Еще никогда он так не боялся за жену, как в эту минуту, когда она хлопотала вокруг воскресного стола. Было время, когда она защищала от всех бед как детей, так и его, большевика-подпольщика, и он привык считать ее сильной и разумной. Теперь нужно было защищать ее и как можно дольше скрывать несчастье.
— Что я тебе скажу-то, Варя! — произнес Пермяков решительным, веселым тоном. — Наша Татьяна скоро приедет!
— Ой, да что ты! — воскликнула Варвара Сергеевна, всплеснула руками и счастливо засмеялась. — Ах ты, Танюшенька моя! Домой захотела актриска наша… Да рассказывай ты, рассказывай…
Она стала нетерпеливо выпытывать у мужа, как шел разговор по телефону, и вдруг рассердилась:
— Фу ты, медведь! Ты, вижу, даже не запомнил, о чем дочка говорила…
В комнату вошли Пластунов и Костромин. Варвара Сергеевна пожаловалась им на «забывчивость» мужа и начала рассказывать о дочери и сыновьях-фронтовиках, потом встала и подняла играющую вишневым пурпуром хрустальную стопку.
— Прошу меня извинить, но очень хочется, мне за детей моих тост сказать! Все они из гнезда разлетелись, все на своих ногах… А матери все кажется, что ее дума да любовь от всех напастей спасут! Ну, так за здоровье и счастье моих детей! Миша, ты что не пьешь? — забеспокоилась она.
— Ну… — неопределенно промолвил Пермяков и выпил с таким чувством, будто втихомолку обманывал ее.
А Варвара Сергеевна, напротив, становилась все оживленнее, мысль о спасительной силе материнской любви вдохнула в нее новую бодрость. И других ей хотелось ободрить сочувствием и добрым словом: она расспрашивала Костромина о здоровье его сына, ее беспокоило, что у Пластунова болезненный вид.
— У Елены Борисовны утром побывал, — кратко ответил Пластунов.
«А оттуда, значит, на плавку пришел. Всяк по-своему терзается, боль наружу не пускает», — думал Михаил Васильевич.