Родина
Шрифт:
«Вот она, привычка-то… Как деды, как отцы, так, мол, и мы. Есть еще, есть люди, которые так бы и простояли всю жизнь только на своем крылечке. И если горе шарахнуло, такой человек думает: «Пригрею я это горе на груди своей, авось обживется, да и отпустит». Да нет, не выходит: горе на груди не пригреешь, а дашь ему волю, так оно тебя будет день и ночь когтить, всю силу из тебя выпьет!»
Сегодняшний разговор с Глафирой казался Варваре Сергеевне одной из тех временных неудач, которые уже перестали ее смущать. Да и нельзя сказать, что это была полная неудача: она оставила Глафиру в задумчивости, — несомненно, женщину задели ее слова. Да и как ни тяжело горе, а Глафира разумный человек, понимает, что теперь она — единственная опора своей дочери и старухи свекрови. Варвара Сергеевна уже много видела примеров, когда люди, переборов горе и страдание, начинали жить сызнова, потому что, как любила она говорить, их «достала» война.
Выйдя к жилым корпусам, Варвара Сергеевна увидела свою старую подружку Наталью Андреевну Лосеву, которая стояла у своего подъезда и разговаривала с Михаилом Васильевичем. Он слушал Лосеву, и лицо у него было сумрачное. Заметив Варвару Сергеевну, Пермяков, как ей показалось, с запинкой сказал:
— Вот и Варя идет.
— А что? Что случилось? — вдруг испугалась Варвара Сергеевна.
— Да что ты, милая, словно с ветки птица свалилась? — с полусмехом произнесла Наталья Андреевна, и поднялась к себе, а Варвара Сергеевна испытующе посмотрела на мужа.
— Миша, вы будто о чем-то плохом говорили?
— Ну вот… — проворчал Пермяков и, скосив глаза, смахнул что-то с рукава своей кожанки. — Просто она тово… спрашивала, почему мы их забыли вроде, редко бываем…
Несколько дней спустя, шагая по главной заводской аллее, Пермяков мучительно прикидывал, как ему поступить. Наталья Андреевна не зря просила его зайти к ним: его телефонный разговор с дочерью стал известен, — может быть, телефонистки проболтались…
«Так вот и до Вари ненароком дойдет. И как обухом по голове. Эх, да уж не лучше ли ей все прямо сказать?»
В служебном кабинете его ждала телеграмма. Он вскрыл и облегченно вздохнул: Татьяна уже выехала, ее надо было ждать со дня на день.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
«КОРОТЫШКА ПОВЗРОСЛЕЛ»
Варвара Сергеевна сидела на диване и беззвучно плакала, крепко стиснув губы, — она словно таяла в глухом, безысходном горе..
— Мама… мамочка, милая моя… — повторяла дочь, прижимая к себе поникшую голову матери..
— Варя, — говорил Михаил Васильевич, стараясь заглянуть в налитые слезами глаза жены, — успокойся, успокойся… Ну, посмотри на меня…
Варвара Сергеевна послушно подняла было голову, но слезы тотчас же склеили ее опухшие веки, и она опять бессильно поникла.
Мысли ее то обрывались, то летели, как искры, мгновенно потухая во мгле, которая все плотнее и безысходнее окружала ее.
Пермяков ходил по комнате, сумрачно покуривая, присаживался на диван, чтобы тихонько сжать в своих твердых ладонях бледную, безжизненную руку жены.
Зазвонил телефон. Михаил Васильевич вздрогнул, переглянулся с дочерью и махнул рукой: пусть звонит! Телефон замолк, но через минуту зазвонил опять. Михаил Васильевич с раздражением подумал:
«Всегда найдут, потерпеть нельзя!»
Непоправимое горе его семьи вдруг показалось ему чем-то священным, и возмущение к нарушителю его скорбного уединения переполнило грудь.
— Ну? — произнес он в трубку глухим голосом, не предвещающим ничего доброго.
— Михаил Васильич, замечательное дело! — зазвенел радостно-возбужденный тенорок Артема Сбоева.
— Потом! — рявкнул Михаил Васильевич и, заскрипев зубами, тяжело положил трубку на рычаг.
Но, будто поддразнивая, телефон зазвонил опять.
— Михаил Васильич, нас прервали. Извиняюсь, но понимаете, такое замечательное дело. Зайдите, очень прошу, в наш механический цех в мою смену, то есть именно сейчас! Тут такую штуку мои ребята придумали!..
Прервать Артема теперь уже было невозможно, — радость по поводу какого-то замечательного дела требовала отклика и действия.
— Ладно, зайду, — кратко закончил разговор Пермяков.
Игорь Чувилев стоял около своего станка, розовый и потный от волнения. Рядом с ним, не менее его волнуясь, стоял Игорь-севастополец. Артем Сбоев, довольный и оттого немножко суетливый, рассказывал Пермякову:
— Вот смотрите, Михаил Васильич! Это совсем маленькое приспособление, а какой эффект может дать… Да скажи, сам Игорь Чувилев!
Чувилев откашлялся и неровным голосом начал:
— Благодаря вот этому приспособлению можно сильно двинуть выработку вперед… Разрешите, я лучше на деле покажу!
Пермяков невольно засмотрелся на Чувилева, бойко работавшего отверткой. В каждом движении широкоплечего и приземистого юноши, в легких кивках его стриженной «боксом» темноволосой головы, в сдержанном блеске его полуопущенного взгляда чувствовалась властная и разумная сила.
Артем зашептал Пермякову:
— Ребята серьезные. «Хотим, — говорят, — чтобы руководство завода о нашем намерении узнало: тут, — говорят, — ба-альшим результатом пахнет!»
Пермяков согласно кивнул и спросил Чувилева:
— Приспособление кто конструировал?
Чувилев поднял голову, переглянулся с Игорем-севастопольцем и сказал:
— Сами конструировали…
— Пока, если можно так выразиться, кустарным способом, — добавил Игорь-севастополец, — на свой страх и риск.
Пустили станки. Чувилевский станок выделился из всех с первой же секунды. Пока на соседних станках вертелась одна деталь, с чувилевского снимали три.
Через несколько минут около станка Чувилева стояла тележка, доверху наполненная деталями.
— Считай, товарищ Чувилев, — довольно усмехнулся Артем. — А ты, Анатолий Сунцов, пересчитай свою продукцию.
Толя Сунцов сумрачно кивнул. Ему стало обидно: он привык, чтобы все намерения Игоря Чувилева были известны ему, как старшему в их компании, раньше, чем всем другим.