Романчик
Шрифт:
Это же, времен военного коммунизма словцо вдруг употребил и дядя Коля пожарник. С одной стороны, словцо меня обрадовало: что-то родное затрепетало в воздухе. А с другой – опечалило: к чему все это? Зачем?
– Нас куда, в ДОПР? – спросил, ерничая, дядя Коля и, полностью расстегнув кожаную куртку, показал под слепеньким фонарем свой волосатый живот.
– В ДОПР! Именно в ДОПР! – засмеялся чему-то человек в светлом плаще. – Там тебе самое место!
– Ты пела так, что выли все собаки,И у соседа обвалился потолок… —заорал никогда не учившийся в музыкальных учебных заведениях дядя Коля.
– И мне хотелося без шума и без дракиСхватить тебя и хряснуть об пенек.Как дядя Коля пел, так оно и получилось.
Покорно сели мы в подкатившую к железным воротам «канарейку» и действительно без шума и, уж конечно, без драки направились в милицейский участок.
Глава одиннадцатая
Гурий Лишний и Ляля Нестреляй
Композиторы выбрасывались из окон. Народники тонули в зоологических прудах. Пианисты вскрывали себе вены в душевых, пахнущих крутым паром и горячей ржавчиной, кабинках. Духовики в том великом году «отдували» себе легкие или умирали от жгучего спирта на жмурах.
И только безалаберные скрипачи хотели жить, жить! Они хотели грызть смычковые трости и разламывать колодки с перламутром. Они желали – в упоении жизнью – заглядывать в нутро скрипкам и женщинам! Они хотели жить без ушиба сердец, без размельчения мозговых ядер!
Кроме скрипачей жить и жадно вгрызаться зубами в действительность хотели еще теоретики. Они были слишком умными и дальновидными, чтобы умирать. Или ложиться с «переигранными» руками в больницу. Или уходить в серый церковный сад с лицом, окаменевшим от неправд и фальши.
Гурий Лишний был теоретик и сеятель мыслей. В последние недели Гурий решил сеять слова. То есть, говоря по-русски, составлял словарь. Зачем ему, теоретику музыки, литературный словарь, Гурий объяснить не мог.
Однако по вечерам он приходил в неслыханное возбуждение не от музыкальных обзоров и разбора частей сонатного allegro, а именно от сбитых в столбцы слов.
Свой словарь Гурий показывал не всем. И не все из читавших выложенные на пол в строгом порядке листы оставались словарем довольны. Дело в том, что Гурий без каких-то особых мотивов и оснований смешал в одном словаре – два.
Первый словарь был ново-музыкантский, то есть, по выражению Гурия, словарь «кочумистов и лабухов».
Второй словарь был словарем всех прочих граждан, вдруг поперших в Москву вместе со своими диалектическими словечками и прочей лажей.
Меня Гурий своим словарем стращал.
– Вот чего нужно литературе в жизни! Словарёк. Словарь! А не твои стишки-рассказики. Будет словарь – будет литература! Не будет нового расширенного словаря – и литературе конец…
В тот час – последний час дневной неволи и первый час вечерней свободы – Гурий Лишний как раз раскладываньем словарных листов и занимался. А поскольку места для этого в скромно-стандартной комнатке общежития уже не хватало, Гурий решил работать со словарем в небольшом спортивном зале общежития.
Войдя в зал и напугав настольных теннисистов идущей за ним вслед комиссией («В комиссии – люди из ЧК. У нас тут черт знает что творится!» – заливал добрый Гурий), он стал устраиваться на теннисном столе.
Выдернув из полых столбиков деревянный крепеж теннисной сетки, Гурий забросил сетку подальше, за маты. А на столе разложил статьи словника. Встряхивая, как бойцовый петух, коком и сверкая очками, он трижды прошелся вокруг них. Затем остановился и стал выстукивать свою любимую, как он выражался, «одиннадцатиоль», или, говоря научно – квинтосекстоль.
– Рим-ский-Кор-са-ков-сов-сем-с-ума-со-шел. Рим-ский-Кор-са-ков-сов-сем-с-ума-со-шел. – Ровно одиннадцать раз в строгом порядке повторял он сочиненную когда-то классиком в минуты отдыха ритмическую фигуру.
В это же время в зал вошла – ничего об интересе ЧК к делам нашей общаги не знавшая – Ляля Нестреляй.
– Обосраться и не жить, – сказала Ляля. – Ты что здесь делаешь, глазастик?
Ляля чаще всего звала Гурия глазастиком. Ну иногда еще – дурошлепом. Гурий этого не любил, потому что действительно носил на треугольном личике квадратные очки и сильно топырил нижнюю губу. Чтобы как-то сквитаться, Гурий, в свою очередь, прозвал царственную еврейскую девушку Лялей Застрелись.
– Ляля! Ты женщина не среднего ума, – начал Гурий с приятного, – а такую лажу спрашиваешь. Ты что, не видишь? Словарь я здесь расширяю, словарь!
– Как это расширяешь?
– Ну как, как… В пространстве языка, конечно.
– А когда расширишь, тогда чего будет?
– Чего, чего. Ты «Едиот ахронот» читала? Вот и видно, что нет. Тогда – марш в библиотеку! А мне не до шуток.
Ляля засмеялась не убиваемым ни эпохами, ни расстояниями радостным и заразительным смехом, смехом, чистоте и стеклянному звону которого, возможно, позавидовала бы сама Рахиль. Смеясь, Ляля подошла к столу и стала смахивать на пол один за другим Гуриевы листки.
Гурий молча листки подбирал – Ляля смахивала. Гурий укладывал листки на место – Ляля переворачивала белой спинкой вверх.
– Да ты прочти сперва, дура! – не выдержал такого рукоблудия Гурий.
Ляля поднесла к глазам листок. Листок оказался на букву «К».
Листок Ляле неожиданно понравился.
Калабалык («Кончайте весь этот калабалык!»)
Кича, кичман («С одесского кичмана бежали два урмана»)
Кочум, кочумиссимо (окончание действия. «Кочум, верзун, пилить на скрипке!»)