Чтение онлайн

На самом деле пригласить Руфь в гости решила сама Джемайма, а мистер Фарквар только согласился.

— Я не смогу к вам ходить, — тут же ответила Руфь. — Милая Джемайма, мне приятно, что вы подумали об этом, но я никак не могу прийти к вам в дом. В вас говорят чувства, а я знаю, что этого нельзя делать. Милая Джемайма, если вы будете больны или в горе и если я вам понадоблюсь, то я приду.

— Но если вы примете приглашение, то вы и ко всякому сможете пойти.

— Но к вам, душа моя, я бы пришла совсем с другим чувством. Я пришла бы с сердцем, полным любви. Полным до того, что, боюсь, буду слишком тревожиться.

— Я чуть ли не захотела заболеть, чтобы поскорее заставить вас прийти.

— А мне так бы хотелось выразить вам благодарность за то, что вы сделали для меня в тот день… в тот ужасный день в классной комнате. Благослови вас Бог, Джемайма!

Мистер Вин, приходский доктор, сдержал свое слово. Он действительно сумел предоставить Руфи место сиделки. Жила она по-прежнему у Бенсонов, всякую свободную минуту посвящая Леонарду, но являлась на зов всякого больного в городе. Поначалу ей приходилось иметь дело исключительно с бедняками. И в первое время ее отталкивали физические страдания тех, за кем она ухаживала. Но Руфь старалась избавиться от чувства отвращения или, по крайней мере, ослабить его: думая о людях, она пыталась отделять личность от разрушающегося тела. При этом с самого начала Руфь настолько владела собой, что ни разу не выказала никакого знака брезгливости. Она не позволяла себе нервной торопливости в обращении с пациентами, чтобы не оскорбить чувства бедных и одиноких больных. В трудных и неприятных случаях у нее не возникало грубого желания поскорее от них отделаться. Когда нужно было уменьшить боль осторожным обращением и все зависело от умения сиделки, Руфь забывала о себе и думала лишь о том, как лучше выполнить задание.

Как сама же Руфь и предвидела, все ее качества оказались небесполезными. Больные поневоле смягчались, видя утонченность ее манер, слыша ее голос. И если бы гармоничность и утонченность ее натуры были бы излишними, они не оказывали бы такого целительного воздействия. Внешняя гармония являлась только выражением доброй и скромной души Руфи. Постепенно известность ее как сиделки широко распространилась, и о ее услугах стали просить те, кто имел возможность хорошо за них платить. Какое бы вознаграждение ни предлагали Руфи, она принимала его просто, без лишних слов, сознавая, что не имеет права отказываться, так как эти деньги, в сущности, причитались Бенсонам за содержание ее с ребенком. Она шла ко всякому по первому вызову. Случалось, бедняга-каменщик, переломивший обе ноги при падении с лесов, присылал за Руфью в то время, когда она была не занята, и она отправлялась к нему и оставалась с ним до тех пор, пока больной не оказывался способен обойтись без нее. Руфь иногда отказывалась ухаживать за людьми богатыми и счастливыми, у которых было хорошо все, кроме болезни, в пользу человека небогатого и одинокого. Иногда Руфь даже просила у мистера Бенсона немного денег, чтобы помочь таким беднякам. Но удивительнее всего то, как много ей удавалось сделать без всяких денег.

Руфь всегда была очень тиха и никогда не говорила лишнего. Каждый человек, которого на протяжении многих лет подавляет какая-нибудь тайна, и особенно тот, на всю жизнь которого повлияло какое-то событие, оставившее след в виде печали и стыда, ведет себя сдержанно. Но молчаливость Руфи была не просто сдержанностью — в ней проявлялась еще особая нежность. В присутствии Руфи смолкали те, кто привык громко выражать свои чувства, и в спокойной атмосфере слова обретали чудесную силу. О вере Руфь почти не говорила, но те, кто знал ее, чувствовали, что именно вера и есть ее невидимое знамя. Слова, которые Руфь нашептывала на ухо страдающим и умирающим, направляли их дух к Господу.

Мало-помалу Руфь приобрела известность и уважение даже среди самых отчаянных хулиганов из бедных кварталов города. Когда она проходила по улицам, они давали ей дорогу охотнее, чем кому-либо, потому что каждый слышал, с какой нежной заботливостью она ухаживала за больными. А кроме того, Руфь так часто сталкивалась со смертью, что суеверный страх этих диких подростков по отношению к мертвецам отчасти распространился и на нее.

Сама Руфь не замечала в себе перемен. Она чувствовала себя столь же несовершенной, столь же далекой от того, кем бы она хотела стать, как и раньше. Она лучше других знала, сколько ее добрых дел оставались не доведенными до конца. Руфь не считала, что уже намного отличается от той девушки, какой она была в прошлом. Наоборот, Руфь думала, что меняются все, кроме нее. Мистер и мисс Бенсон старели, Салли теряла слух, Леонард подрастал, а Джемайма уже стала матерью. Только она сама да дальние горы, видные из окна ее комнаты, казались Руфи не изменившимися с тех пор, как она в первый раз приехала в Эклстон.

Как-то раз, сидя у окна мезонина в одиночестве в редкую минуту отдыха, Руфь увидела, что сосед вышел в свой сад погреться на солнышке. Когда она сюда приехала, этот сосед и его дочь часто и подолгу прогуливались, но постепенно его прогулки стали короче, и заботливая дочь отводила его домой, а сама потом отправлялась гулять одна. В последние годы сосед выходил уже только в садик за домом. Поначалу он передвигался, хотя и не без помощи дочери, довольно бодро, но теперь его выносили на руках и усаживали в большое мягкое кресло. Голова больного лежала неподвижно на подушке и не двигалась, в то время как добрая дочь — уже немолодая женщина — приносила отцу первые розы. Эта картина говорила Руфи о течении времени и ходе жизни.

Мистер и миссис Фарквар по-прежнему не оставляли ее своим вниманием. Однако мистер Брэдшоу не подавал никакого знака, что он простил тех, кто его обманывал, и мистер Бенсон уже не надеялся на возобновление дружеских отношений. Но он все-таки думал, что мистеру Брэдшоу должна быть известна та милая внимательность, с которой Джемайма относилась к его семейству, и то участие, которое она вместе с мужем принимала в Леонарде. Последнее чувство зашло так далеко, что мистер Фарквар однажды приехал к мистеру Бенсону, чтобы уговорить его и Руфь позволить Леонарду посещать школу за его, мистера Фарквара, счет.

Мистер Бенсон был застигнут врасплох и не мог сразу принять решение.

— Не знаю, — ответил он. — С одной стороны, это очень хорошее предложение, но с другой — мне сдается, что лучше этого не делать. Влияние матери на мальчика весьма благотворно, и я боюсь, как бы необдуманные намеки на его особое положение не затронули больного места в душе Леонарда.

— Но он так необыкновенно умен! По-моему, грех не дать ему такой возможности. Кроме того, часто ли он видится теперь со своей матерью?

— Ни дня не проходит, чтобы она не зашла домой провести часок-другой с сыном, даже когда очень занята. Руфь говорит, что это для нее лучший отдых. А бывает, она оказывается без работы на неделю-другую, за исключением отдельных визитов к больным. Предложение ваше очень заманчиво, но тут явно есть вопрос, требующий размышления, так что, я думаю, надо спросить об этом у нее.

— С удовольствием. И не торопите Руфь с решением, пусть она все хорошенько взвесит. Я думаю, она найдет, что выгоды в данном случае перевешивают.

— Мистер Фарквар, нельзя ли побеспокоить вас насчет одного дела, раз уж вы пришли к нам?

— Разумеется, всегда рад быть вам полезен.

— Дело вот в чем. Из отчета компании по страхованию жизни «Стар», помещенного в «Таймс», которую я получаю по вашей любезности, видно, что они объявили премию по акциям. Но мне показалось странным, что я не получил об этом уведомления. И я подумал: не лежит ли оно у вас в конторе, так как акции покупал мистер Брэдшоу, да и дивиденды я всегда получал через вашу фирму.