Чтение онлайн

— Бедная Руфь! — воскликнула мисс Бенсон. — Но в любом случае наша ложь была ради ее спасения. Теперь можно не бояться, что Руфь пойдет по дурному пути.

— Всесильный Господь не нуждался в нашем прегрешении.

Они помолчали некоторое время.

— Ты не сказал мне, что же говорил мистер Брэдшоу?

— Нельзя запомнить точные слова, которые говорят в сильном раздражении. Он был очень сердит и сказал обо мне много справедливого, а о Руфи много жесткого. Его последние слова были: «Я не смогу больше посещать вашу церковь».

— О Терстан, неужели дошло до этого?

— Да.

— Знает ли Руфь все, что он говорил?

— Нет, да и как ей знать? Она и не подозревает, что мы с ним беседовали. Бедное дитя! Ей и так было от чего с ума сойти. Она хотела уйти, оставить нас, чтобы ее позор не падал и на нас. Я боялся, что у нее начнется горячка. Мне так не хватало тебя, Вера! Я говорил с ней очень холодно, почти сурово, хотя мое сердце обливалось кровью. Я не смел выражать ей сочувствия, а старался придать ей сил. Но мне так не хватало тебя, Вера!

— А мне-то было так весело, что теперь совестно и вспомнить. Но Доусоны такие добрые, и день был такой чудный… Где теперь Руфь?

— У Леонарда. Он теперь для нее все на земле. Я решил, что лучше всего оставить ее с ним. Но теперь он, должно быть, уже лег и заснул.

— Я пойду к ней, — сказала мисс Вера.

Мисс Бенсон застала Руфь сидящей у постели Леонарда и следящей за его тревожным сном. Увидев мисс Веру, она бросилась ей на шею и молча прижалась к ней. Немного погодя мисс Бенсон сказала:

— Вам пора ложиться, Руфь.

Дав ей поцеловать спящего ребенка, мисс Вера увела ее, помогла раздеться и принесла ей чашку успокаивающего фиалкового чая, впрочем еще более успокоительным было нежное обращение и доброе, любящее слово.

Наши герои поступили правильно, заранее вооружившись терпением, потому что несчастья, которые им было суждено выносить, вскоре стали еще тяжелее.

Каждый вечер мистер и мисс Бенсон думали, что худшее миновало, но на следующий день случалось еще что-нибудь растравлявшее старые раны. Не повидав всех своих знакомых, они не могли предугадать, какой прием окажет им тот или иной человек по сравнению с прежними временами. В некоторых случаях разница оказывалась велика, и потому негодование мисс Бенсон возрастало. Она чувствовала эту перемену сильнее брата, а для пастора главным горем оставалась холодность семейства Брэдшоу. Несмотря на все их недостатки, подчас оскорблявшие чувствительную натуру мистера Бенсона (о чем, впрочем, он теперь совсем забыл и помнил только добро), Брэдшоу все-таки были его старыми друзьями и щедрыми, хотя и хвастливыми, жертвователями. За пределами его собственного семейства, Брэдшоу были для мистера Бенсона самыми близкими людьми. Ему было горько видеть по воскресеньям пустую скамью, которую они обычно занимали. Мистер Брэдшоу хотя и кланялся издали, встретив мистера Бенсона лицом к лицу, но все же старался, как мог, избегать его. Все, что происходило в доме Брэдшоу, когда-то открытом для мистера Бенсона, как его собственный, теперь было подобно книге за семью печатями: если какие-то вести и доходило до него, то только случайно.

Как-то раз, в минуту размышлений о таком положении вещей, пастор встретил на перекрестке Джемайму. Он усомнился — следует ли поприветствовать ее, но она сразу избавила его от всех сомнений: взяла его за руку обеими руками и лицо ее просияло искренней радостью.

— Ах, мистер Бенсон, как я рада вас видеть! Мне так хотелось узнать, как вы поживаете? Как там бедная Руфь? Милая Руфь! Простилали она мне мою жестокость? Меня теперь не пускают к ней, хотя я была бы рада загладить свою вину.

— Я никогда не слышал, чтобы вы были жестоки к ней, и уверен, она тоже так не думает.

— Нет, она должна так думать. Что она поделывает? Ах, у меня столько вопросов! Я все бы слушала, и все мне было бы мало. А папа говорит…

Она осеклась, боясь огорчить мистера Бенсона, но тотчас, сообразив, что причины ее поведения станут понятнее, если она скажет правду, продолжила:

— Папа говорит, что мне нельзя ходить к вам. Ведь я должна его слушаться?

— Разумеется, моя дорогая. Это ваш первый долг. Мы и так знаем, как вы к нам расположены.

— Но если бы я могла чем-то помочь, особенно Руфи, я бы пришла, пусть и вопреки долгу. Я думаю, это был бы мой долг, — объявила она, стараясь предотвратить запрет со стороны мистера Бенсона. — Нет, не бойтесь! Я не приду, пока не узнаю, что могу быть полезной. Время от времени я получаю о вас весточки через Салли, а то я бы не выдержала неизвестности так долго. Мистер Бенсон, — продолжала она, сильно покраснев, — мне кажется, вы поступили очень хорошо, когда помогли бедной Руфи.

— Я обманул всех вас, дитя мое!

— Нет, вы поступили хорошо не в этом. Но я много думала о бедной Руфи. Знаете, невольно, когда все кругом говорили о ней, это заставило меня обратиться к мысли и о самой себе, о том, что я такое. Имея отца, мать, дом и заботливых друзей, я, наверное, не впаду в грех, как Руфь. Но, мистер Бенсон, — сказала она, подняв на него полные слез глаза и в первый раз с начала разговора глядя ему прямо в лицо, — если бы вы знали, что я передумала и перечувствовала за этот последний год, вы бы увидели: я поддавалась всякому искушению, возникавшему на моем пути. Вот почему теперь, когда я вижу, как мало у меня твердости и как легко могла бы я сделаться такой же, как Руфь, или даже хуже, чем она когда-либо была, так как во мне больше и упрямства, и страстей, — вот почему я так благодарю вас и так люблю вас за то, что вы для нее сделали! Так вы скажете мне правду, если когда-нибудь представится случай что-то сделать для Руфи? Обещайте мне, и я не стану нарушать отцовских запретов. Если же вы не пообещаете, я взбунтуюсь и прибегу к вам сегодня же после обеда. Помните! Я вам верю!

Она пошла было своей дорогой, но тотчас же вернулась, чтобы спросить о Леонарде.

— Он должен что-то знать, — сказала она. — Очень его поразило все это?

— Да, очень, — ответил мистер Бенсон.

Джемайма грустно покачала головой.

— Это, должно быть, тяжело для него, — сказала она.

— Да, тяжело, — кивнул мистер Бенсон.

И действительно, состояние Леонарда очень тревожило всех домашних. Здоровье его было подорвано, он бормотал во сне какие-то обрывки фраз, из которых следовало, что он воюет за свою мать против беспощадных и злых людей. Потом он вскрикивал, заговаривал о позоре и произносил такие слова, каких, как казалось его близким, никогда не должен был слышать. Днем Леонард обычно бывал серьезен и спокоен, но ел без аппетита и явно боялся выходить на улицу, чтобы на него не начали указывать пальцем. Бенсоны думали о том, что малышу надо бы переменить обстановку, но вслух об этом не говорили, так как средств на это не было.

Характер Леонарда стал порывистым и изменчивым. Иногда он сердился на мать, а потом отчаянно переживал и раскаивался в этом. Когда мистер Бенсон подмечал выражение страдания на лице Руфи при таких выходках сына, он терял терпение и подумывал о том, что управлять этим мальчиком должен человек с более строгим нравом, чем у его матери. Но когда он заговорил об этом, Руфь принялась умолять его:

— Пожалуйста, проявите терпение! Я заслужила негодование, которое разъедает его сердце. Только я сама могу восстановить его любовь и уважение. Это меня не пугает. Когда он увидит, что я тверда и неустанно стараюсь исполнять свой долг, он полюбит меня. Мне нечего бояться.