Чтение онлайн

меня, посмевшую внезапно стать другой.

Позволь мне стать другой.

Не той, которая блистательно-успешна.

Не той, владеющей искусством макияжа.

Позволь мне обойтись без эпатажа,

прошу, не будь надменен и насмешлив

со мной, посмевшей слишком много – стать другой.

Позволь мне стать другой.

Стать той, которая идёт путём тернистым.

Той, для которой одиночество дороже

рукоплесканий, лести, компромиссов.

Которая ничья. И не твоя, быть может…

Которая – изгнанник и изгой.

Позволь мне стать собой.

Казалась невинной шалость –

за целый вечер – ни слова,

я августа надышалась

медвяного и хмельного.

В душе разлилась усталость,

и пали руки в истоме.

Всё суетно,

всё смешалось,

как в приснопамятном доме.

Лишь с благоуханных лилий

роса ( иль слеза?) струилась…

Скажи, мы с тобою были,

иль только друг другу снились,

и сон тот – причина смуты,

щемящей тоски, тревоги,

и дом наш лишён уюта,

и вид из окна – дороги.

И вместо любви – лишь жалость –

иных времён отголоски.

Всё суетно.

Всё смешалось,

как будто в доме Облонских.

За грустные стихи меня коришь,

а я не отрицаю, что устала.

Давай с тобой отправимся в Париж,

в объятия Латинского квартала.

Обычно ты непримирим и горд –

отсюда и меж нами разногласия,

но, может быть, на площади Конкорд,

с тобою сможем мы прийти к согласию.

Блошиный рынок вдоль и поперёк

пройдём с тобой, накупим всякой всячины.

Неважно, что ненужной и не впрок,

и не беда, что деньги все растрачены.

А может, Елисейские Поля

нас покорят величием и праздностью,

И будет ночь без сна!

И – voila (вуаля)!

Мои стихи вдруг засияют радостью.

И мелочным, ненужным и пустым,

окажется непониманье наше,

Когда на всё посмотрим с высоты

величественной Эйфелевой башни.

Давай, мой милый, полетим в Париж!

Ты усмехнулся. Брови сдвинул хмуро:

«В Европу захотелось, говоришь?»

И диск поставил Шарля Азнавура.

Откуда ты всё знаешь обо мне?

Чем я дышу, чем я живу и маюсь,

как будто изнутри, а не извне

ты видишь суть мою,

и я пытаюсь

понять и ясным днём, и при луне:

откуда ты всё знаешь обо мне?

Какие б маски я ни надевал,

в какие бы одежды ни рядился –

всё тщетно!

Говорил или молчал,

от твоего всевиденья не скрылся –

какие б маски я ни надевал,

в какие бы одежды ни рядился.

И стонет обнажённое нутро,

и мечется,

и вопрошает: «Кто ты?»

– Я – Женщина. Адамово Ребро.

Я из тебя взросла.

Я плоть от плоти

твоей, чьё обнажённое нутро,

как грешная душа на эшафоте.

Я – Женщина.

Во мне заключены

и Альфа и Омега Сотворенья,

я познаю тебя из глубины,

а ты, глупец, всё ищешь ухищренья

солгать.

Но ведь во мне заключены

и Альфа и Омега Сотворенья.

Восставшее Адамово Ребро,

владею высшим таинством из таинств –

зачатием.

Тебя понять пытаюсь...

А ты кричишь: «Обнажено нутро?!»

Крамольное Адамово Ребро,

владеющее таинством из таинств,

о, Женщина.

Ар.

Ещё одну жизнь на стихи потратить,

прожить её где-нибудь в… Подмосковье,

чтоб горечь осеннюю по утрам пить,

туманом приправленную и тоскою.

Иль вечером снежным – за чашкой чая –

стихи вспоминать и читать тебе их,

подкармливая одичавших чаек,

на пристани спящего Коктебеля.

Ещё одна жизнь – без потерь, без боли.

Возможно ли,

чтобы судьба другая?

В двуречье Тарусы – вдвоём с тобою,

и только в стихи от тебя сбегая.

Так, целую жизнь длиною в осень,

в октябрьские две, нет… в три недели

прожить и исчезнуть, будто вовсе

нас не было,

и давно нигде нет.

Ни в шорохе палой листвы осенней,

ни в песне далёких морских прибоев.

И только в стихах проступают тени

всех жизней, что выпали нам с тобою.

Вишнёвый ноктюрн прикоснулся к душе,