Рыба-одеяло
Шрифт:
Гитлеровец очнулся и вырвался от меня. Выкинув вперед согнутую в локте левую руку для защиты, правой нанес мне косой удар – кроше. Я ответил ему апперкотом – в челюсть, возле гофрированной трубки. Такой удар на ринге окончился бы нокаутом, а здесь и мухи дохлой не убьешь. Вода смягчает, будто подушка. Но мы сейчас забыли об этом и лупили друг друга, как заправские борцы. Зрителями подводного бокса были одни молчаливые черноморские медузы. Они то ходили вокруг нас, размахивая пышной бахромой, то всплывали, чтобы посмотреть сверху. Соперник обозлился и схватил меня за клапан коробки, чтобы лишить воздуха.
– Стой! – раздался чей-то голос. – Запрещенный прием! – И сильные руки оторвали от меня гитлеровца. Это Королев подошел, как заранее было условленно. Противник разъяренно бросился на Королева.
– Энтшульдиген зи! – (извините) – крикнул Королев и огрел его по затылку.
Гитлеровец поутих. Мы подвели его к лодке. Крышка торпедного аппарата была открыта. Фриц сразу понял, куда попал. Попытался сбросить грузы, чтобы выброситься наверх.
– Шпацирэн? – (погулять) – крикнул Королев и прижал фрица к грунту.
Он отчаянно сопротивлялся, орал: «Цум тойфель!» – (к черту) – и ни за что не хотел лезть в аппарат. Пришлось стукнуть его о волнорез лодки. «Щука» загудела. Там услышали нашу возню и приготовились встречать.
Королев ногами вперед влез в трубу, втаскивая за шейные лямки оглушенного гитлеровца, а я подталкивал его сзади. Когда мы забрались, я выстукал условный сигнал, и крышка немедленно захлопнулась. Лодка снялась с грунта, чтобы скрыться от возможного преследования. А мы поползли к отсеку.
Зацепившись носками за обтюратор – медный обруч трубы, Королев одной рукой держал загубник у пленного, другой за шкирку подтягивал его к себе. Тот выплевывает загубник изо рта, старается захлебнуться, лишь бы не сдаваться в плен. Стал биться, как рыба в тесном сачке. Царапает руки Королеву Локтями и ногами молотит. Такая драка завязалась, что даже сигналов не разобрать. У него свинцовые плитки в подошвах. Так стукнул, что чуть голову мне не проломил. Тут уж я ему скрутил ноги прочной путеводной нитью и затянул как следует.
В лодку нас вытащили цепочкой. Первым Королева за ноги, а он вытянул в отсек гитлеровца, и последним я выполз.
Не зря мы старались – подводный «язык» оказался важным офицером и дал ценнейшие сведения о численности войск и вооружении противника.
Нашу группу представили к правительственной награде.
А гитлеровец, увидев меня в лодке, толкнул себя в челюсть измазанной тавотом рукой и спросил, не боксер ли я? Ему ответили утвердительно. Когда он узнал, что вес у нас одинаковый, восемьдесят два килограмма, то изъявил желание встретиться когда-нибудь на ринге.
– Меня никто не побеждал! – гордо сказал он.
– Ну, это еще посмотрим, – ответил за меня Королев. – Судить буду я!
И вот нежданно-негаданно мы встретились с этим «языком» на ринге нашего стадиона. После разгрома Германии пленных немцев возвратили на родину. И Курт – так звали пленного офицера – тоже уехал к себе домой в Западный Берлин.
Курт действительно оказался сильным боксером. Уже на первой минуте он нанес мне молниеносный удар в голову. Искры брызнули из глаз, и я отлетел на канаты, ограждающие ринг.
– Стоп! – крикнул Королев. И начал считать секунды:
– Раз, два, три, четыре, пять, шесть...
Усилием воли я оторвался от канатов, чтобы продолжать бой. Противник обрушил на меня всю тяжесть своих перчаток.
На втором раунде после моего удара немец поскользнулся в натертых канифолью тапочках и упал на колено. Я отошел в другой конец площадки, пережидая. Через несколько секунд он поднялся и бросился на меня, чтобы ударить в затылок. Это был запрещенный прием. Я же дрался зло, но честно.
На третьем раунде судья Королев под восторженный рев болельщиков поднял мою руку в боксерской перчатке.
«Непобедимый» лежал в нокауте.
Обвал
В одной дальневосточной бухте, на глубине двадцати восьми метров, еще с времен Отечественной войны лежал огромный грузовой транспорт.
Чтобы поднять его, надо было сперва обследовать помещения и разгрузить трюмы. Водолазы нашего отряда спустились на цветущую, как огород, палубу, в заросли актиний и морской капусты, среди которой ползали неуклюжие морские огурцы.
Долговязый Чердаков прошел несколько шагов и рухнул куда-то вниз. Стою я на телефоне, а он как закричит:
– Утопленник держит, не могу выйти!
Не поверил Чердакову. Ну, какой утопленник может его там держать?
Оказалось, что Чердаков упал в каюту и на него кто-то свалился. Водолаз шарахнулся в сторону, выронил фонарик и в темноте схватился за... чьи-то волосы.
К нему на помощь пришел Никитушкин. Осветил каюту и видит, что шланг-сигнал у Чердакова обмотался вокруг пиллерса – железной стойки – и не пускает его. Рядом с ним разбухший матрац, а с густо заросшего иллюминатора свисают длинные зеленые водоросли.
Сколько лет проработали вместе и не подозревали, что он боится утопленников. Вот и узнай человека! Но расспрашивать не стали, а освободили его от работы под водой. Пусть придет в себя. Теперь он стоял на телефоне. А мы начали доставать груз из трюма.
В обширном двухпалубном трюме высились штабеля длинных тяжелых ящиков со снарядами. Ящики обросли водорослями, стали скользкими, приходилось затягивать их потуже тросом. Вода прозрачная, штабеля хорошо видно, и мы работали с азартом. Была норма тридцать штук. Но каждый старался поднять больше предыдущего.