Шрифт:
Пролог
– …А Сашка меня сегодня за волосы дёрнул, вот.
Тепло. Солнечно. Лето приходит к нам позже – лишь в июле, а самый лучший месяц – это август.
Я люблю август – скоро поспеет кизил. Когда он спелый, то очень вкусный. Буду сидеть под кустом, который посадили на даче в год моего рождения и собирать ягоды. Здорово!
– И что же ты сделала? – мама держит меня за руку, ведя домой. Улыбается. Я тоже улыбаюсь, ведь мне так хорошо! Мир такой классный!
– Я его стукнула.
– Аля, девочки не должны драться. Ты же красивая умная девочка – зачем хулиганишь?
– А чего он? – возмущаюсь я. – Он первый!
– Аля, пообещай мне больше не драться.
– Ну, мааам!..
– Аля, пообещай. Пообещай, что будешь хорошей девочкой.
Я хмурюсь, но почти сразу же снова улыбаюсь.
– Хорошо!
Папа – строгий, его я слушаюсь, потому что немного побаиваюсь. А маму слушаюсь, потому что её люблю. Сильно-сильно! Даже сильнее, чем котят и мороженное. Мама говорит, что у меня талант, а так мне совсем-совсем не нравится ходить в музыкалку. И скрипка мне тоже не нравится, вот труба – это здорово… Но мама хочет, чтобы я умела играть на скрипке. Я не хочу расстраивать маму – она ведь такая хорошая…
Мир вокруг меня на мгновение неожиданно замирает, а затем летит кувырком.
Мама хватает меня и отталкивает в сторону. Я лечу прочь, а потом падаю на землю. Больно!
Визг. Грохот.
Что происходит? Мама, где ты? Мама, мне страшно!..
Калейдоскоп перед глазами сливается в ярко-голубое – без единого облачка, небо.
Я лежу на спине. Всё болит.
Пытаюсь встать, сажусь на земле, оглядываюсь по сторонам.
Неподалёку вижу капот машины, заехавшей на тротуар. Я знаю эту марку – меня Витька научил. Значок-чайка – это «мазда». И у неё почему-то помят весь перед.
Мама, где мама?
В панике оглядываюсь по сторонам – она лежит рядом со мной на земле.
– Мама!
Вцепляюсь в её плечо и начинаю легонечко трясти.
– Мама, вставай. Мама?..
Из машины вылезает какой-то дядя, смотрит на нас… А потом делает шаг назад. Ещё и ещё один. А потом бежит прочь.
– Мама?..
Пусть я и была маленькой, но поняла всё сразу.
И закричала.
Дождь барабанит по козырьку бейсболки, стучит по капюшону спортивной куртки.
Я стою под деревом, наклонив голову и засунув правую руку за пазуху. Стою, не сводя взгляда с тяжёлой металлической двери подъезда многоэтажки.
Я знаю – эта тварь живёт здесь. Сыто и спокойно живёт, как и положено сынку начальника ГАИ. Условный срок – это не наказание. Он живёт, а другой человек больше нет – это несправедливо.
И если никто другой не может восстановить справедливость, судить буду я.
Я вправе.
Во двор пятиэтажки заворачивает серая «делика», негромко шурша щебёнкой под колёсами. Тормозит в нескольких метрах от меня. Распахивается передняя дверца, и на землю спрыгивает мужчина лет тридцати с небольшим.
У меня есть куча фотографий и лишь поэтому лицо мамы ещё не стёрлось из моей памяти. А вот это лицо я буду помнить всегда. Всегда, пока буду жива.
Ладонью левой руки нажимая сквозь куртку на запястье правой, с натугой взводя курок.
На улице уже темно, а фонари во дворе не горят – меня не видно. И камер здесь нигде нет, видеорегистратор «делики» смотрит совсем в другую сторону, а других машин нет.
Достаю из-под куртки старый «наган». Револьвер – вообще-то редкая штука, этот в семье хранится как память о деде, который воевал в Гражданскую. В барабане семь патронов, но мне хватит и одного.
К стволу изолентой прикручена полулитровая бутылка из-под лимонада – не знаю, насколько это действенно, но Данила Багров в «Брате» делал именно так.
Поднимаю револьвер, целясь в спину человека, открывающего дверцу микроавтобуса. Мушки не видно, но с такого расстояния я не промахнусь.
Указательный палец дрожит на спусковом крючке – пусть это и то, о чём я мечтала уже очень долго, но на душе почему-то мерзко…
Человек открывает дверцу и помогает выбраться из машины девочке – маленькой, лет шести. В таком красивом синем платьице и с косичкой с бантиком.
Палец дрожит на спусковом крючке.
Девочка что-то говорит, а потом смеётся. Человек тоже смеётся, берёт её на руки, целует, закрывает дверь, ставит микроавтобус на сигнализацию и идёт к подъезду.
Палец дрожит на спусковом крючке. Увенчанное цилиндром бутылки дуло движется следом за человеком, целясь ему в спину.
– Живи… – шепчу я, чувствуя как глаза жгут слёзы. – Ты, сволочь, живи… Потому что я не такая, как ты.
Домой я вернулась почти к полуночи, несколько часов проходив под дождём, почти не видя куда именно иду.
Открыла дверь своим ключом, захлопнула её, сбросила с ног промокшие кеды и прошла на кухню, на которой не горел свет.
Отец сидел за столом, пристально глядя на меня и скрестив руки на груди.
Села на стул напротив папы и выложила из-за пазухи на стол перед ним «наган» с самодельным глушителем.
– Говори, – ровным тоном произнёс отец.
– Я нашла его, – голос был глухим и чужим – совсем не моим. – Того, кто тогда сбил нас. Кто убил маму.
– Продолжай, – на лице отца не дрогнул ни один мускул. – Очень хочу знать вырастил ли я убийцу или нет.
– Я не смогла, – взгляд папы выдержать было почти невозможно. – Увидела его дочь и… Не смогла.
Щёку обожгла хлёсткая пощёчина, голова мотнулась вправо. Во рту появился металлический привкус крови – рука у отца была тяжёлой, поэтому даже лёгкий удар рассёк мне губу.
– Даже не за то, что украла у меня оружие, – спокойно произнёс отец. – А за то, что хотела сделать. Я не хочу, чтобы чьи-то жизни продолжали ломаться. Прости его, Алиса. Я ведь простил, потому что даже его смерть уже ничего не изменит. Я… я тоже хотел его убить… Но понял, что тогда сломаю жизнь слишком многим людям.