Чтение онлайн

Однако волнения были напрасны. Наша разведка сработала превосходно. Около 10 часов посты наблюдения донесли, что курсом на Ханькоу под прикрытием истребителей идут несколько крупных групп вражеских бомбардировщиков.

Над вышкой командного пункта взмыл синий флаг, предупреждая о боевой готовности, затем взвилась зеленая ракета — сигнал на вылет. Благовещенский, как всегда, взлетел первым.

Мы с инженером и полковником Чжаном направились к самолетным стоянкам. Надо было предупредить техников и механиков о возможном налете на аэродром, о необходимости быть готовыми к повторному обслуживанию машин.

Между тем истребители по заранее разработанному плану воздушного боя заняли исходное положение. Внизу И-15, на высоте четырех тысяч метров и выше — И-16. Японские бомбардировщики не показывались долго, зато на одну из наших групп неожиданно из-за облаков начали пикировать искусно камуфлированные И-96. Оказывается, они подкрались на высоте около шести тысяч метров. И все же наши истребители сумели выйти из-под удара невредимыми.

Замысел японского командования был понятен: сковать боем наш воздушный заслон и дать возможность своим бомбовозам прорваться к городу.

Но в схватку с ними вступило лишь несколько «ястребков», остальные силы приберегались для встречи главной ударной группы противника.

Когда наконец появилась первая девятка тупорылых двухмоторных машин, на нее стремительно пабросились истребители Зингаева. Вскоре два бомбардировщика, объятые пламенем, рухнули на землю. Одного из них, как выяснилось впоследствии, поджег сам Зингаев. Мы видели, как сбитый флагманский самолет прочертил в небе широкую черную полосу и упал на окраине города.

Чтобы легче вести оборону, оставшаяся семерка сомкнулась, но в результате непрерывных атак наших истребителей тут же рассыпалась и, беспорядочно сбросив бомбы, повернула обратно. «Ястребки» только того и ждали. Разрозненные, лишенные единого руководства, тихоходные бомбардировщики легко становились их добычей.

А на высоте завертелась такая карусель, что разобраться, где свои, где чужие, было невозможно. С той и другой стороны в бою участвовало не менее чем по сотне самолетов. Строй, конечно, распался, каждый действовал самостоятельно. Сверху доносился беспрерывный треск пулеметных очередей. Японцы теперь уже не рвались к Ханькоу, а, наоборот, оттягивались домой. Но это бегство обходилось им дорого.

Наблюдая за боем, я стоял на бруствере окопа и думал: «А где же еще две колонны бомбардировщиков, о которых нас предупреждали?» Позже я узнал от Алексея Сергеевича, что японцы, увидев советских истребителей, не решились идти на цель. В погоню за ними бросилась группа наших летчиков: упустить такую добычу было бы непростительно.

Вояж авиагруппы противника на город Ханькоу закончился бесславно. На земле пылало тридцать шесть костров. Вскоре мы узнали от полковника Чжана, что император Японии сместил нескольких высших чинов военно-воздушных сил за «подарок» в день его рождения.

В небе Ханькоу мы потеряли два самолета, а несколько машин противник основательно потрепал. Судьба жэ летчика Антона Губенко была неизвестна. До боли в глазах всматривались мы в белый от жаркого солнца горизонт. Что случилось? Сбит? Но тогда товарищи видели бы горящую машину. Увлекся боем, ушел далеко от аэродрома и на обратный путь не хватило горючего? С Губенко я успел подружиться и крепко переживал за него.

Долго стояли мы с врачом Журавлевым, охваченные тревожными раздумьями. Вдруг показалась черная точка. Она росла на глазах и наконец обрела очертания самолета.

— Антон! Жив! — не сдержал я радости.

Да, это была машина Антона Губенко. Шла она неуклюже, покачиваясь с крыла на крыло. Заход на посадку. Пробег. Остановка на рулежной полосе. В чем дело?

Подбегаем к самолету и не верим глазам: винт погнут, фюзеляж изрешечен. Как же Антон сумел довести его и посадить?

Губенко спокойно вылез из кабины, снял парашют, неторопливо обошел машину.

— Хорошо изукрасили, — растягивая слова, вымолвил он и горько улыбнулся.

— Что случилось, Антон?

— Да вот, рубанул.

— Как рубанул? — не сразу сообразил я.

— Так вот и рубанул, — и снова усмехнулся.

Я знал, что еще со времен Нестерова такой прием в воздушном бою называется тараном. Кончался он обычно гибелью летчика. А Антон жив, да еще и свой самолет сохранил. Как же все это произошло?

Истерзанную машину окружили техники, летчики. Перед вылетом, когда была объявлена боевая тревога, на самолете Губенко меняли мотор. Летчик не пожелал оставаться на земле и сел в другую машину. Но и у этой, как на грех, исправным оказался только один пулемет. Поднявшись в воздух, Антон сразу же ввязался в бой и вскоре сбил японский истребитель.

— Вижу, самурай выбросился, — рассказывал Губенко. — Ну, думаю, все равно далеко не уйдет, на земле китайцы возьмут. В это время другой японец подвернулся под руку. Нажимаю на гашетку — пулемет молчит. Даже выругался с досады. А противник, видать, не из храбрых попался, начал удирать. Я за ним. Догнал и еще раз нажал на гашетку. А чего жать, когда ленты пусты? Вот так история: стрелять нечем, а упускать врага не хочется. «Попробую-ка посадить его на аэродром», — мелькнуло в голове. Подлетаю ближе, грожу кулаком, потом указываю на землю: дуй, мол, туда. Смотрю, японец закивал и начал разворачиваться. Ну, прямо как в сказке.

Заинтересованные рассказом летчики плотнее окружили Губенко. В их глазах горело любопытство: что же дальше?

— А дальше, — продолжал Аитои, взяв протянутую кем-то папиросу, — дальше все обернулось нескладно.

Прикурив, он жадно затянулся.

— Думал: сядем вместе и я представлю его как миленького пред очи своего начальства. — Губенко озорно посмотрел в мою сторону. — А он вдруг резко развернулся на сто восемьдесят градусов и — шмыг под меня! Перехитрил, сволочь…

Летчики рассмеялись. И верилось и не верилось, что могло случиться такое.