Чтение онлайн

При виде Канаки барон выпучил глаза.

Не говоря ни слова, хунхуз лег на порог, и черные ремни зашевелились на его теле.

Барон пнул Канаку ногой, он задыхался от гнева.

– Как ты смел, собака?! – закричал Юнг и от волнения стал коверкать русские слова. Я в первый раз узнал, что он не забыл остзейского акцента.

– Ты бросил остальных, – заорал снова барон. – Я беру к себе солдат, умеющих умирать, а не трусов, бегущих от одного выстрела… Я с тебя кожу сниму… с живого… Говори…

Канака поднял лицо и прополз вдоль порога.

… По его рассказам, он первым налетел на красных, и хунхузы начали рубить их шашками. Победа, была в руках Канаки, и он кинулся в погоню за отступающими. Он слышал глухой стук колотушек – ложных пулеметов, и подумал, что у врагов пулеметов действительно нет.

Но это была ловушка. Через час настоящие пулеметы заработали так, что хунхузы дрогнули и кинулись в разные стороны.

Это была настоящая бойня.

Щеткинцы загнали половину отряда в озеро и там расстреливали его в упор, ловили убегающих сербов и кричали так, что можно было подумать, что здесь действовала целая армия.

Сам Канака спасся чудом; кровь позора заливала его щеки, и, по его словам, он хотел застрелиться после этого первого проигранного им боя.

Так по крайней мере понял все я. Я – штатский человек и мог перепутать все военные тонкости и понять Канаку не так, как нужно.

Во всяком случае, я представил всю картину боя так, как описал ее выше.

– Все? – спросил Юнг и велел Канаке встать. Барон, бледнея, спросил:

– Так неужели они так сильны? Ведь им неоткуда ждать подкрепления… Штаб сообщает, что японцы взяли Читу, Петровский Завод, Верхнеудинск вот-вот падет. Щеткину нужно уходить в Россию… Странно…

При этих словах Канака вдруг рухнул на пол, сложил, как бурхан, ладони и замотал головой.

– Барон, великий барон, – забормотал он, хихикая в жутком веселье. – Отруби хунхузу Канаке сейчас же голову; он виноват, что ему намылили спину, но Канака говорит правду… Японцы ничего не взяли, это ложь.

Канака стукал ребром ладони себя по собственной. шее и просил: «Отруби мне голову, отруби!»

– Шибайло, – закричал Юнг, сбрасывая с себя халат и вытирая пот, – что это значит, откуда получены были сведения о японцах?

– Из Японского штаба…

– Завтра перевешаю всех японцев!!

Юнг схватил папиросу и сунул ее не тем концом в рот.

– Но…

Шибайло отошел в конец комнаты и оттуда, как колеса, выкатил несколько страшных слов, простота которых заставила Юнга снова побелеть.

– Выдадут нас японцы… тогда… красным… – повторил вслед за Шибайло Юнг. – Неужели это может случиться?

Канака по-прежнему раскачивался и хихикал.

– Высокий барон, – сказал он вдруг, – Японский штаб говорил тебе, что у красных нет пушек… Ого! Пусть об этом лучше спросят Канаку. Правда, на одной их батарее я вырезал всю прислугу, и пушки замолчали, но остальные еще будут говорить… не нужно верить японцам, барон… Я сам японец… Я знаю…

– Ну, а Атаман? – перебил Юнг и обернулся к Шибайло. – Ведь у нас есть еще союзники… Чжан-Цзо-Лин, например.

– Ну, а их не придется учить предательству, – громко сказал Шибайло. – В наше время все умеют делать это, – прибавил он и хлопнул себя по багровой лысине.

Мне надоело есть похлебку победителей!

– Антон Збук, вы получаете зеленый горошек от барона Юнга, вы превращены в рабочий скот, победители пользуются вашим трудом и пренебрежительно отмахиваются от вас, когда вы отдыхаете и хотите познакомить победителей с содержимым вашей души.

Так я говорю себе, и мне становится горько и обидно.

О том же Юнге напишут, может быть, статьи и целые книги, когда его будут судить, о нем придется много говорить, но знает ли кто-нибудь, что сейчас на свете существует Антон Збук, сын Збука-отца, человек без родословной?

Узнает ли кто-нибудь, что этот Антон Збук записывал приказы барона Юнга, рассуждал с ним о жизни, получал от него зеленый горошек?

Этот горошек, кажется, начинает делаться пресловутым.

За что они мучат меня?

Раньше, когда иногда задумывался о смерти, я никогда не думал умереть на войне. А теперь мне хочется иногда, чтобы меня расстреляли.

Раньше хотелось другого.

Например.

Улица. Извозчики. Вывеска. На ней слово – не разобрать: «Бани» или «Банк». Я любопытен и силюсь разобрать надпись. С тротуара мне ничего не видно, я выхожу на середину улицы и задираю голову. На высоте десяти саженей, выше, чем сады Семирамиды, – мерцают на солнце золотые буквы. Их гипноз непобедим. Вдруг я слышу падение частых, трещащих искр, и на меня падает явившаяся из хаоса молния. Потом Летит иззубренный, как большой старый пятак, буфер, и я мгновенно всем своим существом понимаю, что мое тело попало под трамвай.

– Бани, – шепчу я в невероятном восторге, совершенно не чувствуя боли.

Я слышу звонки, крики, стук тормозов.

– Бани, а не Банк, – продолжаю шептать я. Меня куда-то тащат.

– Ага, это тот тихий, круглый и зеленый дворик, который я когда-то видел во сне! Здесь улыбались женщины и плакали дети.

Сладкопахнущая короткая трава, а на ней – разбитый аптечный пузырек, красный кирпич под водосточной трубой, наполовину размытый водой, старая метла и еще что-то, поражающее радостью все мое существо.

В границах тихого дворика мечется одинокий плач. Чей он? Неважно, не надо, чтобы здесь плакала невеста, которой у меня нет.

Но успею ли я, успею ли прочесть наклейку на аптечном пузырьке, вспомнить форму золотых букв, чтобы успокоиться хотя бы на этом?

Пусть случится так, как я хочу. Я умру легко и просто, избавив дворников и полицию от втискивания меня на носилках, с которых каплет кровь, в черную дверцу больничной кареты.

Каждый человек думает о том, как он умрет, и я хотел покинуть этот свет так, как описано выше.