Ржавый меч царя Гороха
Шрифт:
– Бабуль, я лопну.
– И что за горе? Вон домовой зашьёт! – хмыкнула Яга, выглядывая в окошко. – Ну глянь-ка, вот и царь-государь пожаловал. Видать, не выдержал у себя в тереме. Душой за сестрицу неразумную болеет…
– Угу, – с первого взгляда подтвердил я. – И, судя по тому, как его штормит, «болел он за неё душою» всю ночь, а к нам пришёл за опохмел… за лекарством.
– Тьфу на тебя, Никитка! Нет в тебе почтительности к монаршим персонам, помазанникам божьим… Ешь говорю, горе моё!
Да, удовлетворённо подумал я, вот к монаршим персонам чего нет, того нет. И, честно говоря, меня это не особенно беспокоит. Вон в боярской думе и без того цареугождение доведено до абсурда. Если Гороху нужны верноподданнические комплименты, то ему проще остаться у себя в тереме, а у нас в отделении все равны. Ну, кроме Мити…
– А чего это я такой злой-то? – сам себя спросил я и сам же себе ответил: – Ненавижу яичницу-у…
Горох, вежливо постучав, ввалился в горницу, дыша перегаром и ароматизируя водкой. Судя по чёрным кругам под глазами, его величество вообще не спал, но настроен был самым решительным образом.
– Здравы будьте, хозяева! Не в обиду будь сказано, но ежели нам Святое Писание велит, как добрым христианам, друг дружке помогать, так и я попрошу, Христа-Бога ради, а нет ли чего покрепче чаю?
– Да тебе и так не много ли, кормилец?
Горох сел и прямо на моих глазах, без малейших ужимок и подготовки, пустил огромную хрустальную слезу. Меня оно не проняло, но сердобольная бабка метнулась к шкафчику за настойкой. Царь спешно принял стопочку, опрокинул, не закусывая, и сразу перешёл к делу.
– Что ж, Никита Иванович, друг сердечный, товарищ верный, пора тебе и ответ держать! А не то, сам знаешь, мой меч – твоя голова с плеч…
– Вы ж не в думе перед боярами выступаете, можете говорить по-простому, – сухо улыбнулся я.
– И впрямь за то прощения просим, – смущённо прокашлялся государь. – Однако вынужден настаивать. То исть чего делать-то будем, а, милиция?
– Ну, как я уже говорил вчера, любые действия мы можем предпринимать только после того, как появится хоть какая-то определённость в корреляции с планами Кощея. Лично мне видится всего два варианта развития событий.
– Ну, ну?
– Первое: ваша троюродная сестра теперь официально является гражданкой Марьяной Бессмертной, а её законный супруг подаёт в Европейский суд на отчуждение у вас её приданого в виде половины царства.
– А я и не отдам!
– В таком случае НАТО как антироссийский военный блок сложится на несколько столетий раньше и…
– И что? Думаешь, побоюсь я той Европы?! Да у нас, может, супротив их пушек… у нас, может… патриотический дух, вот! И вообще мы русские – с нами Бог! Пущай идут, пущай… увидим ещё… пушки у них, а?! Сволочи-и…
– Царю больше не наливать, – попросил я и продолжил: – Второй вариант, экономический. Кощей может просто шантажировать вас тем, что у него в плену ваша сестра, а если вы не выплатите ему, к примеру, миллион рублей, то он её…
– Скока, скока?! Миллион?!! Да у нас в Лукошкине целая корова пять рублей стоит! За миллион, за… за такие-то сумасшедшие деньжищи пущай он её сам держит, не жалко!
Баба-яга, невзирая на мой протест, плеснула государю ещё, только чтоб успокоился и не лез с комментариями. Я строго на неё покосился и взглядом предложил Гороху полсковороды оставшейся яичницы – в смысле закусывать же надо. Он прикинул, кивнул и взял мою вилку…
– Итак, повторюсь, основных рабочих вариантов два. Есть мнение, что переговоры с похитителями нельзя вести ни при каких условиях. Даже если пострадают заложники. Но я всё-таки надеюсь, что мы сможем выручить вашу родственницу, если Кощей…
– А-а! Чтоб меня… – Хлопнув себя по лбу, Горох отбросил вилку и полез за пазуху. – Во! Как раз от энтого вашего похитителя. Ещё до третьих петухов какая-то птица чёрная мне клювом в форточку достучалась да на пол вот эту грамотку и сбросила.
– Да что же вы молчали? – разом подскочили мы с бабкой. – Читайте уже, что там?!
– Что, что… А то сами не догадываетесь? – ворчливо буркнул царь, протягивая мне скрученный в трубочку желтоватый лист бумаги с чёрной печатью на красной верёвочке.
– Позволь-ка, Никитушка, я сама вслух прочту, – перехватила письмо моя домохозяйка и осторожненько развернула листок. – «Никчёмному царю и бесполезному государю, преглупому Гороху пьянющему…»
– Несправедливое и недипломатичное обращение, – икнул надёжа-государь, старательно показывая, как легко он выговаривает длинные слова.
– «…пишет Всея Тёмныя Царства Великий Владыка, Благородный и Всенемилостивейший грозный Господин, сам Кощей…»
– Вонючка! – совершенно по-детски обиделся наш Горох. – Понавешал себе громких титулов, самозванец, а меня, значит, и пьяницей можно, и государем негодящим…
– Не перебивайте, пожалуйста, – вежливо попросил я, накладывая царю ещё яичницы, не пропадать же добру. – Что у нас там по существу вопроса? Переходы на личности и обзывательства можно опустить.
– Ну ежели по существу, дак тут тока одно предложение и есть, – скромно опустила взор бабка. – «Меняю голову царевны Марьянки на голову Никитки-участкового!»
– Э, как это? В смысле почему только голову? – нервно уточнил я.
– Дык сам посмотри, вон, прямым текстом и написано.
– Больше ничего?
Яга и царь подтвердили: нет, больше ничего. Мы выдержали длинную рискованную паузу.
– Почему вы сразу не сказали нам про письмо?
– Интересно было на твои планы полюбоваться, – пожал плечами Горох. – Да ты не обижайся. Я ж на него не обижаюсь.
– Вообще-то такое важное сообщение надо было огласить в первую очередь.
– И чего б оно изменило? – приостановила меня глава нашего экспертного отдела. – Вот, Кощеюшка своё слово и сказал. Теперича нам его краплёной колодой играть придётся. Зови сюда Митеньку, будем всей опергруппой думу думать!