Саблями крещенные
Шрифт:
«А ведь он явно пытается заручиться моей поддержкой на сейме, — безошибочно определил смысл этого старания канцлера Оржевский. — Оно и понятно. Тем более что спасения от орды ждут все. В своих грабительских походах татары до такой степени обнаглели, что никто из аристократов, ни в какой части Польши и ни за какими замками уже не может чувствовать себя защищенным».
— Эй, вы, — тотчас же обратился к секирникам. — Убирайтесь к черту! Разве это бой? Ничего, кроме стыда. Я приведу сюда пленных и устрою настоящий бой гладиаторов, а вас заставлю просить милостыню по окрестным деревням!
Воины охотно опустили секиры и щиты и, кланяясь, попятились к узкой двери, из которой несколько минут назад появились. Угрозы владельца замка их уже не пугали, они знали, что тот болен, и вскоре ему уже будет не до них и не до турниров.
— Все не так, — раздраженно проворчал граф, болезненно морщась. — Стены не те, турниры не те. Вернулся с этого дьявольского похода, а здесь все не так, как думалось. Все не по духу моему. Господи, скорее бы снова в поход! Эти стены смотрят на меня своими бойницами, как на заживо замурованного узника.
— Обычная ностальгия воина, привыкшего значительную часть своей жизни проводить в боевом седле, — попытался умиротворить его канцлер. — Совсем недавно такие же душевные метания мне пришлось наблюдать у одного отставного адмирала, который чувствует себя на берегу, как выброшенная на берег дырявая шлюпка. Единственное, что я мог сказать ему, — что все мы подвержены штормам жизни и все рано или поздно оказываемся выброшенными на берег.
— Все мы напоминаем себе разбитые челны, — согласился с ним полковник Оржевский. — Еще вина?
— Достаточно, — резко осадил его канцлер. — Увы, наступают такие моменты, когда из божьей благодати винопитие неожиданно превращается в бессмысленное самоистязание.
— Согласен, очевидно, так оно и есть. В любом случае я ненадолго оставлю вас, — проникся настроением гостя Оржевский. — Может, прислать молодую дворянку, местную гетеру? Здесь у меня появилась одна…
— Вас ждет лекарь, — вновь грубовато прервал его коронный канцлер.
— Сто лет не видать бы его, — проворчал граф, обиженно отведя взгляд. К необходимости видеться с доктором добавлялась обида на гостя. Не прошло и часа, как канцлер появился в его замке, а уже ведет себя как хозяин.
«Как канцлер, — уточнил граф, считая нужным напомнить себе, что Оссолинский все же канцлер, а он, Оржевский, — обедневший, вложивший почти все свое состояние в башни этого замка, теперь уже мелкопоместный шляхтич. Первый в жизни и, возможно, последний военных поход, на который он возлагал столько надежд, не принес ему ничего, кроме сатанинской горести поражения, раны и мук. — Не завидуй, а достигай большего — вот, что тебе стоит начертать на своем родовом гербе».
6
Оставшись в одиночестве, Оссолинский откинулся на спинку кресла и еще какое-то время молчаливо созерцал опустевшую арену, словно ожидал появления новой пары доморощенных гладиаторов Оржевского.
«Значит, король все-таки отправился к Скале Волхвов, — вспомнилось ему. — С чего вдруг? Почувствовал свою близкую кончину? Впал в неверие в свои силы? Или, может, просто потянуло к ритуальным местам Стефана Батория, в надежде, что они приведут его к собственному величию?»
Для Оссолинского не было секретом, что в последнее время Владислав IV то и дело вспоминает о Стефане, а на книжном столике его, вместо Библии, теперь постоянно лежит хроника времен Батория. Коронного канцлера это новое увлечение короля и радовало, и временами настораживало. Совершенно очевидно, что Владиславу давно следовало обратиться к реформам своего кумира, изучить все то, что было задумано им. Но в то же время Оссолинский ясно отдавал себе отчет, что и ситуация не та, и силы короля не те. А главное — король явно упустил годы, отведенные ему Господом и для ратных дел, и для хитроумных дипломатических реверансов.
«Так что же он собирается предпринять сейчас?» — вот вопрос, которым задавался теперь князь Оссолинский. Все более или менее значительное, что предпринималось Владиславом в течение двух последних лет, канцлер воспринимал с припудренной вежливым многотерпением досадой, с какой, собственно, и надлежит воспринимать неудачи короля его коронному канцлеру. Понимал: все не так, все не вовремя, все вопреки сейму. Но что оставалось делать? Откровенно бунтовать против короля? Лишить слабеющего, растерявшегося монарха последней более или менее значимой поддержки при дворе и во всем королевстве? Но тогда это означало бы предать своего покровителя. А он, князь Оссолинский, не из тех, кто предает — будь то в бою или во время схватки в сейме.
Канцлер метнул взгляд влево и увидел, что граф то ли слишком поспешно вернулся, то ли по существу вовсе не уходил.
— Я не лекарь, граф Оржевский, — обронил он, исподлобья рассматривая возникшего перед ним владельца замка. Оссолинский не любил, когда так беспардонно вторгались в его размышления. — Чего вы тянете с визитом к тому, кто в эти дни куда нужнее меня?
— Визит подождет. Как и моя рана. Собственно, с лекарем я уже встретился. Только что я услышал от него, что…
— …Что король тяжело болен? Вы открываете мне это, граф, как великую тайну королевства.
Оссолинскому было уже за пятьдесят. Бледное, худощавое лицо его обрамляли спадающие на плечи густые седые волосы. И только шрам на правой скуле разрушал в нем самой природой созданный образ священника или благочестивого книжника-монаха. Однако при дворе Владислава IV был хорошо известен недоверчиво-пристальный, тяжелый взгляд канцлера, мрачно окрашенный его каким-то особым, ухищренным молчанием. Взгляд, становившийся невыносимым для представшего перед ним человека, словно пытка холодной водой на крещенском морозе.