Чтение онлайн

Уже к Рождеству Мигель окончательно убедился, что сменил работу не в самое подходящее время. Рабочие все чаще говорили о восьмичасовом рабочем дне и полной занятости в течение всего года, а мастера невольно становились буфером между ними и администрацией.

Мигель понимал и тех и других. Администрация не могла в полной мере выполнить эти требования просто ввиду сезонного характера производства. А рабочие порядком устали от хронического безденежья и полного отсутствия перспектив.

Возможно, рабочие не воспринимали бы свою жизнь так трагично, если бы не марксисты, но идеи были посеяны, и теперь каждый работяга знал: во всем виноват капитализм, а хозяева ездят по воскресеньям в мадридскую оперу лишь потому, что грабительски присвоили прибавочную стоимость.

Поначалу Мигель автоматически принимал сторону администрации, убеждая своих подопечных в том, что с прибыли берут налоги, а те, в свою очередь, возвращаются рабочим в виде бесплатных государственных школ, дорог и мостов. Но прошла зима, ему выдали расчет, и он, оказавшись на улице до самой осени, впервые подумал, что, может быть, и господин Маркс в чем-то прав.

Все лето он перебивался мелкими подработками. Помогал в автомастерских, разбирая карбюраторы, промывая поршни и латая пробитые шины. Около двух месяцев проработал табельщиком на строительстве участка дороги из Сарагосы в Барселону. А потом с работой стало так худо, что он согласился даже на поденный труд и до самого июля пребывал в ипостаси сельскохозяйственного рабочего. И лишь когда наступила осень и его снова приняли на маслозавод, Мигель снова почувствовал себя человеком.

Это ощущение было таким острым, что Мигель даже испугался. Радоваться такой работе после того, как он более двух лет был в первой десятке главных людей города, — в этом виделось что-то неправильное и даже противоестественное. Но маленький городишко ничего иного предложить и не мог, и к ноябрю 1933 года у Мигеля вызрело решение этой же зимой, сразу, как только на заводе кончатся запасы маслин, перебраться в Мадрид или Барселону.

Конечно, с деньгами было туговато, а «волчий билет», полученный благодаря полицейской комиссии, не оставлял надежды получить работу по специальности. Но здесь ему было совсем худо.

Да, с ним по-прежнему здоровались и алькальд, и судья, и прокурор; его помнили в Сарагосе; ему по-прежнему улыбался и по всей форме козырял капрал Альварес, и это как бы оставляло надежду на возвращение. Но однажды Мигель поймал себя на том, что охотно принимает заигрывания промасленной с ног до головы, полуграмотной простушки из соседней смены, и осознал, что внутренне уже согласился со своим новым положением вечного сменного мастера на провинциальном маслозаводе.

Это означало одно: дальше тянуть нельзя, и 21 ноября, как раз через день после муниципальных выборов, он подал на увольнение, четыре дня ждал расчета, а 25 ноября 1933 года за Мигелем пришли.

Наряд полиции явился за ним прямо на работу.

— Мигель Санчес? — вежливо спросил капрал Альварес, словно не знал, как звать человека, под началом которого он проработал два года.

— Да… — оторвался от табеля Мигель, и сердце его замерло.

— Вам следует пройти в участок.

— Следует пройти? — заглянул в глаза капралу Мигель. Он что-то не помнил такой формулировки в уставе.

— Так точно, господин лейтенант, — еле заметно улыбнулся Альварес.

Мигель трясущимися руками по возможности аккуратно сложил документы в стол и вышел во двор.

— Что там, Альварес? — уже без свидетелей спросил он.

— Я точно не знаю, господин лейтенант, — развел руками Альварес. — Приехал какой-то майор из Сарагосы, поговорил с начальником и сказал, чтобы я вас привел.

— И все?

— И все, — кивнул Альварес. — Но мне кажется, ничего плохого не случится.

— Почему?

— Потому что он свою машину дал, чтобы вас привезти.

Мигель бросил взгляд на стоящую перед зданием конторы новенькую, лишь слегка забрызганную ноябрьской грязью «Испано-суизу» и невольно расплылся в улыбке.

Приехавший майор оказался заместителем начальника всего управления. Он с чувством пожал Мигелю руку, представился Луисом Монтанья, предложил сесть, отправил Альвареса варить кофе, сел за стол сам и проникновенно заглянул бывшему начальнику городской полиции в глаза.

— В первую очередь, господин лейтенант, позвольте вас поблагодарить за отличную работу…

Мигель замер и превратился в слух. Пахло крупными переменами.

— И теперь, — поднял указательный палец майор, — теперь, когда здоровые патриотические силы в Испании наконец-то восторжествовали, все пойдет по-другому!

— Подождите, господин майор, я что-то не пойму, — откинулся на спинку стула Мигель. — Мне что, предлагают вернуться в полицию?

— Совершенно верно, — решительно кивнул майор и взял из рук Альвареса чашечку кофе. — На прежнюю должность.

— А что будет с… прежним начальником?

— А это уже не ваша забота… — майор отпил кофе и широко улыбнулся. — Главное, чтобы вы согласились, — работы предстоит о-очень много.

Мигель согласился без раздумий. В течение дня он принял у донельзя подавленного предыдущего начальника полиции дела, расписался в получении оружия, патронов и новенькой, явно только сошедшей с конвейера формы, и остался один на один со своим собственным кабинетом.

Это походило на сказку. Все, буквально все случилось именно так, как это бывает в книжных, немного слюнявых историях: неправедное изгнание, труды и лишения и в конце концов полное и окончательное торжество добра над злом.

Как объяснил ему майор Монтанья, даже тогда, еще при левом правительстве, у многих в Сарагосе были серьезные сомнения в необходимости отстранять лейтенанта Санчеса от должности, но все испортила его собственная настырность, с которой он добивался освобождения Тересы Эсперанса из женской тюрьмы.

Зато теперь, после выборов, когда к власти почти по всей стране с ощутимым перевесом в голосах пришли патриотические силы, былое заступничество за аристократку из промонархической семьи дало ему чуть ли не славу мученика за правое дело. Соответственно, все, кто в те времена поверил радикальным левым лозунгам, теперь также по всей стране сгонялись с насиженных кресел и уходили в жесткую, глухую оппозицию.