Чтение онлайн

Разве консьержка, продавщица или машинистка говорили бы иначе?

Я знаю, что в эту ночь свершится моя личная революция. Я должен себя понять. Я забыл Сару, я больше не почтительный влюбленный, не хорошо воспитанный молодой человек, не бедный студент. Усталый путник, я положу свою тяжелую ношу и отдохну на перевале.

Мы идем рядом, и ночь все такая же теплая. Марсьяль произносит классическую фразу: «Может быть, пойдем ко мне?» Я немного дрожу, все продолжаю идти. Я должен все понять. Я имею на это право. И я ему доверяю.

В двенадцать лет, когда произошел тот первый случай, меня вынудили, я был напуган, испытывал отвращение, маленький негодяй взял меня силой, я его не хотел. Сейчас же мы сообщники, это будет посвящение. Мне необходимо это тело, плотное, округлое, взрослое, уравновешенное и опытное, мне оно необходимо как трамплин для прыжка. Мне нужно знать.

В его квартире все чисто, аккуратно, в голубых тонах. Чувствуется, что он любит простоту и комфорт. Дверь закрылась, и я стою, не зная, как себя вести.

— Пойди прими душ, это расслабляет.

Теплая вода, огромное полотенце, хороший одеколон. Я впервые стою голым перед мужчиной. Это необычно, но я спокоен. Он понял, что для меня это в первый раз. Что волнение мешает мне говорить, что я не знаю, какие должны быть жесты и ласки. Я никогда еще не ложился так в кровать, я не знаю, что он будет делать.

Вокруг меня простые белые оштукатуренные стены. В голове какие-то странные мысли. Целый вихрь опасений. Я закутался в полотенце и жду, как испуганный гусенок. Он выходит из душа, появляется на пороге, встряхивается, обнаженный и совершенно спокойный. У меня нет страха перед этим мужским телом, крепким, с нормальным мужским членом. Он медленно ходит по комнате, поворачивается ко мне спиной, чтобы поставить музыку. Гасит свет, оставляя лишь неяркую лампочку, садится, протягивает мне стакан. Тонко позвякивает лед.

Он делал это всю свою жизнь.

— Ты действительно похож на ребенка. Тебе это в новинку, да? Я киваю.

— Сними все.

Надо расстаться со своим последним убежищем. Пришло время узнать правду. Я и впрямь чудовище? Что сейчас будет — он засмеется? Удивится?

Мне кажется, что все запоминают, как это было в первый раз. Жест или слово остаются в памяти навсегда. Я никогда не забуду веселого выражения его лица:

— Это что еще за малюсенький кончик?

Впервые со мной говорят об этом в открытую, лицом к лицу. Впервые мой эмбрион находится в центре внимания, он главное действующее лицо. До сих пор мне приходилось испытывать только страх, унижение и ощущать чужое любопытство во время медицинских осмотров. Многие годы мне удавалось его прятать, я привык уже относиться к нему, как к аномалии, к чему-то такому, что неприлично показывать другим. Но с этим мужчиной другое дело. С этим случайным любовником я как бы сдаю экзамен, я должен ответить на вопрос, и я отвечаю:

— Я с рождения такой.

— Это редкий случай. Я старше тебя и давно занимаюсь этим делом, но могу тебе сказать, что такого я еще никогда не встречал.

— Никогда?

— Ну да, никогда.

Впервые в жизни я чувствую смутное удовлетворение от того, что я какой-то особенный. Я получил признание моей исключительности. Теперь я испытываю гордость, а не унижение, как раньше. Это мнение профессионала, человека, знающего всякое о сексе. Хорошая рекомендация для новичка вроде меня.

Значит, я редкость. Может быть, таких больше и нет… Я читал где-то, что настоящие гермафродиты — редкость, по западной статистике их около сотни. Но описание этих исключительных существ было столь кратким, что я даже не смог понять, отношусь ли и я к существам, соединяющим, как гласит легенда, в одном теле женщину и мужчину.

Скорее всего, я существо без пола, ангел.

Сейчас мне даже нравится быть таким ангелом. И в объятиях любовника, совершенно нормально устроенного, я чувствую себя редкой вещью. Я как ангел. Мы занимаемся любовью, и мне нравится то, что со мной делает этот человек. Я боялся боли и отвращения. Вместо этого — нежность и наслаждение. Меня охватывает приятная дрожь, потом внезапно накрывает волна удовольствия. То, что я ощущаю, этот животный инстинкт, пряталось здесь, внутри меня. Вот он проснулся, потянулся, охватил меня всего и тихонько заснул опять. Но я теперь знаю, что сам могу его разбудить когда захочу.

Я снова иду по влажным улицам. Небо надо мной великолепно, на нем столько звезд, что у меня кружится голова, когда я на них смотрю. Итак, это случилось. Я перешагнул через барьер, и я счастлив.

Я счастлив, когда заря только еще занимается над Монмартром. Счастлив, когда возвращаюсь усталым в свою комнату. Я забываюсь на несколько часов тяжелым сном.

А утром приходят совсем другие мысли. Я счастлив? Нет. Я напуган тем, что испытал, тем, что посмел сделать. Безрассудство оставило меня, и я начал сомневаться, что могу обрести свободу.

Посмотри на себя, Жан Паскаль Анри. Посмотри на себя в зеркало, если хватит смелости. Что ты там видишь, в своем прекрасном зеркале? Гомосексуалиста. Нечего гордиться своим подвигом. Ты хотел знать? Теперь ты знаешь и ощущаешь это как нечто нечистое и постыдное. Посмотри на себя… Мужчина спал с тобой. И то недолгое удовольствие, которое ты испытал, не спасет тебя. Ты перешел черту дозволенного, попробовал запретного, хотя по нынешним временам невозможно что-либо запрещать.

Я не хочу, я не могу быть гомосексуалистом. Мой разум не перенесет этого. Я так боюсь мужчин! Как же я мог выбрать именно мужчину, чтобы выяснить, способен ли я получать удовольствие или нет? Я сам себе противен.

— Хочешь бутерброд?

Сара. Мы пьем плохой чай в полуразрушенном кафе, открывшемся вновь после столкновений с полицией. Вокруг нас такие же студенты. Весна кончилась. У французов есть горючее, чтобы поехать за город на субботу и воскресенье, они боятся потерять де Голля и свои загородные дома. Нам же нужно готовиться к экзаменам, которые перенесены на ноябрь.

Если бы я мог ей сказать… Я бы сказал: «Сара, я просто мерзкий тип. Я обманул тебя. Ты надеялась. Не надейся больше. Я неудавшаяся девушка, или неудавшийся педераст, неудавшийся мужчина, я вообще не удался. Серый костюм, студенческий билет, учеба в университете — это только фасад. Все, на что я гожусь как мужчина, — размашисто шагать, засунув руки в карманы. Да и то потому, что я высокий, у меня длинные ноги и я не знаю, что делать со своими большими руками.

— Почему ты не ешь?

Она бледна, грустна, она рассказывает мне о болезни отца.

— Я боюсь, Жан. Если он умрет, я этого не перенесу. Когда теряешь отца, теряешь корни. Я его очень люблю. Он надорвался, работая, устраивая нашу жизнь после войны. Он избежал лагерей, но все потерял, все пришлось начинать сначала, и ради чего? Чтобы заработать рак…

Она плачет, слезы текут у нее из-под очков, мне не видно ее голубых детских глаз. Она цепляется за мою руку, а я рассматриваю крошки на столике из фальшивого мрамора. Я тщательно собираю их в кучку. Нет, сейчас я не могу рассказать ей про то, что со мной произошло. Не сейчас. Она этого не вынесет.