Чтение онлайн

Случай помог Маликшаху преодолеть сомнения, которые у него еще оставались и не позволяли ему решиться на последний шаг. Низам назначил губернатором Мерва своего собственного внука. Заносчивый юнец, верящий в незыблемость дедова положения, позволил себе нанести публичное оскорбление престарелому турецкому эмиру. Тот в слезах явился к Маликшаху, который, выйдя из себя, послал Низаму прямо во время заседаний правительства записку следующего содержания: «Ежели ты мой помощник, ты должен повиноваться мне и запретить своим близким оскорблять моих людей; ежели ты считаешь себя ровней мне, соратником, делящим со мной власть, я приму соответствующее решение».

Ответ Низама, переданный им через владетельных князей империи, гласил: «Передайте султану: если он до сих пор этого не знал, пусть знает — я являюсь его соратником и без меня не бывать бы его владычеству столь сильным! Разве он забыл, что по смерти его отца я принял на себя заботу о его делах, что я устранил всех других претендентов на престол и усмирил бунтовщиков? Что благодаря мне его слушаются и почитают вплоть до самых отдаленных пределов земли? Передайте же ему, что судьба его шапки неразрывно связана с судьбой моей чернильницы!»

Эмиссары Низама пребывали в полном замешательстве. Как такой умный человек мог обращаться к султану со словами, которые неминуемо ввергнут его в немилость, а затем приведут и к гибели? Неужто в придачу к спеси он обзавелся еще и безумием?

Только одному человеку в тот день было известно, чем объяснялось такое поведение визиря. Им был Омар Хайям. Уже много недель Низам жаловался ему на страшные боли, которые ночами мешали ему уснуть, а днем сосредоточиться. Осмотрев его, расспросив о симптомах, Омар поставил диагноз: флегмонозная опухоль, что означало — жить ему оставалось недолго. Нелегко было Хайяму сказать другу правду.

— Сколько у меня времени?

— Несколько месяцев.

— Я буду страдать от боли?

— Могу прописать опиум, чтобы облегчить страдания, но тогда ты будешь пребывать в забытьи и не сможешь работать.

— Я не смогу писать?

— Ни писать, ни поддерживать более-менее долгий разговор.

— Предпочитаю мучиться.

После каждой фразы Низам надолго умолкал, пытаясь достойно перенести приступы боли.

— А ты боишься потустороннего мира, Хайям?

— Отчего нужно непременно бояться? После смерти либо не будет ничего, либо будет милосердие.

— А зло, которое я причинил?

— Как ни велики твои ошибки, Божье милосердие все равно больше.

Низам, казалось, слегка ободрился.

— Я сделал и немало добра: строил мечети, школы, сражался с ересью. — Хайям хранил молчание. — Вспомнят ли обо мне через сто, тысячу лет?

— Как знать?

Бросив на него недоверчивый взгляд, Низам продолжал:

— Разве не ты однажды сказал:

— Думаешь, и меня ожидает такая участь? — Он задыхался. Омар хранил молчание. — Твой друг Саббах распространяет по всей стране слух, что я всего лишь прихвостень турок. Как ты думаешь, так будут обо мне говорить, когда меня не станет? Спишут на меня весь позор ариев [37] ? Позабудут, что я был единственным, кто противостоял турецким султанам в течение трех десятков лет и заставлял их делать по-своему? Но что я мог сделать еще после того, как они захватили нашу страну? Ты молчишь… — Взор его затуманился. — Семьдесят четыре года проходят перед моим взором. Столько разочарований, сожалений! Многое хотелось бы изменить! — Он прикрыл веки, поджал губы. — Горе тебе, Хайям! По твоей вине Хасан Саббах свершает сегодня все свои злодеяния.

Омару так хотелось ответить: «Как же вы с ним похожи! Будучи одержимыми какой-нибудь идеей — создать империю или приуготовить явление имама, — вы, не колеблясь, убиваете. Для меня же любое дело, сопряженное с насилием, перестает быть привлекательным, становится безобразным, низким, как бы оно ни выглядело. Никакое начинание в принципе не может быть правым, если соседствует со смертью». Ему бы прокричать свой ответ, но он сдержался, не желая нарушать мирного сползания друга в пучину небытия.

После этой мучительной ночи Низам смирился, свыкся с мыслью, что скоро конец его земному пути. Но день ото дня все больше отходил от государственных дел, решив посвятить оставшееся ему время на то, чтобы завершить труд «Сиасет-наме», книгу об управлении, ставшую для мусульманского Востока тем же, чем станет для Запада четыре века спустя «Государь» Макиавелли [38] . С той лишь разницей, что «Государь» — творение человека, разочаровавшегося в любой власти и политике, а «Сиасет-наме» отражает опыт строителя империи.

Таким образом, в то самое время, когда Хасан Саббах овладел неприступной крепостью, о которой давно мечтал, второй в империи человек после султана думал о месте, уготованном ему в истории. Он предпочитал говорить правду, не льстя, и был готов бросить вызов самому султану. Казалось, он желал смерти, которая была бы под стать его жизни.

И он ее получил.

Когда Маликшаху передали слова Низама, он не мог поверить своим ушам.

— Он так и сказал, что мой соратник, равный мне?

Посланцы с удрученным видом закивали головами. Султан впал в ярость, стал кричать, что посадит его на кол, сдерет с него заживо кожу, распнет на зубцах крепостной стены. Затем поспешил сообщить Теркен Хатун, что наконец принял решение лишить Низама Эль-Мулька всех постов и желает его смерти. Оставалось продумать; как сделать это, не вызвав возмущения в войсках, преданных визирю. Теркен Хатун и Джахан додумались до следующего: поскольку и Хасан желает расправы с Низамом, почему бы не облегчить ему задачу, оградив Маликшаха от подозрений.