Самки
Шрифт:
Их погнали вниз по Тверскому бульвару. Михаил задержался на секунду, хотел развернуться, врезать по какому-нибудь непробиваемому щиту, стукнуть по чьей-нибудь скрытой шлемом тупой башке, но толпа увлекла его вперед. Он успел только наклониться на ходу и подхватить какой-то измятый плакат. Поднимаясь, натолкнулся на восточную красавицу, пробормотал какие-то извинения, обогнул ее, через несколько шагов оглянулся. Она стояла лицом к надвигающейся серой массе и с непонятной ему ненавистью громким гортанным голосом повторяла: «Опричники! Опричники!»
Серая масса приблизилась. Поднялась дубинка…
Расталкивая встречных, он бросился к женщине, добежал. Но тут же полетел на землю, сбитый с ног. Железные руки подхватили его и поволокли к автобусу.
Михаил с трудом подавил в себе волну сочувствия. Уже не в первый раз. Но трудно было что-то сделать с собой: эти две женщины вызывали острую жалость. Особенно судья, которой, похоже, было чуть за тридцать. Она, похоже, не знала куда деть глаза, монотонно задавая одни и те же вопросы, выдвигая одни и те же предъявы. И уже вполголоса, глядя в стену, выносила вердикты: «Пять суток административного ареста… Семь суток… Десять суток… Пятнадцать суток…»
Обвинитель была постарше и нормально владела собой.
– Я не усматриваю смягчающих обстоятельств в поведении, – слышалось от нее каждый раз. – Нарушитель поступал сознательно, понимая неправомочность своих действий. Прошу наказать по строгой мерке Кодекса об административных правонарушениях РСФСР и приговорить к десяти суткам ареста… Прошу наказать по строгой… В данном случае прошу по самой строгой!..
Михаил подметил, что судья обычно сбавляла по три или пять суток относительно строгих «просьб».
В очереди прошли уже человек двенадцать. В основном парни лет двадцати – двадцати пяти, один мужик постарше, две девушки. Только двое – мужчина средних лет и одна из девушек – попали на митинг случайно, как Михаил. Они были растеряны, что дело зашло так далеко, говорили долго, сбивчиво, всячески доказывая свою невиновность. Они-то и получили «по самой строгой», на все пятнадцать суток. И вряд ли это случайно, дошло до Михаила. Именно случайных людей, новичков, пытаются запугать и отвадить на будущее. С теми, кого знают, уже ни на что не надеются.
Девушка расплакалась, два мента выводили ее поддерживая под руки с двух сторон. «Ну не надо, брось ты, весело даже, мама твоя обхохочется, две недели сплошных приколов», – донеслись до Михаила виноватые слова сержанта. Зато подавленный усатый мужик вдруг преобразился: «Гниды фашистские! Правильно люди делали! Теперь-то я к ним приду, всегда вместе с ними буду!» – громко крикнул он, услышав приговор, и широким шагом пошел к выходу, едва не расталкивая ментов.
Прочие ребята вели себя откровенно нагло. Да, был, да, пришел специально, да раздавал листовки, да, кричал лозунги, и дальше буду так же поступать!..
Судья, как казалось Михаилу, исподволь улыбалась, когда те выкрикивали свои речи. Михаилу это нравилось: тут было что послушать, хотя он много не понимал – слишком много «-измов» и «-аций», каких-то политических научностей. Но понятно было, что они против власти, против коммунистов и при этом действительно уверены, что скоро победят (почему? откуда это взяли? при такой-то махине – и против?!). Все это Михаилу, как ни странно, однозначно нравилось. Он уже примирился с грядущими семью, а то и десятью сутками и нисколько не жалел, что его занесло на Пушку. Наоборот.
– Слушается дело Стерхова, – объявила судья.
Михаил шагнул вперед и заговорил, не дожидаясь надоевших вопросов:
– Знал, что митинг неразрешенный. Потому и пришел. И специально не стал уходить. Я против коммунистов. Я за чехов и словаков и чтоб оттуда убрали советские войска. Жалко, что листовок с собой не было и не все я пока просекаю, чтобы другим объяснять. Теперь всегда буду в таких митингах участвовать, особенно в запрещенных.
Михаил широко улыбнулся, подмигнул судье и повернулся к обвинителю:
– Не обижайте только, давайте по самой строгой!
– Привет мученикам режима! – весело взвизгнула Светка.
Она восседала в секретарской деканата и с любопытством смотрела на Стерхова.
– А ты что тут делаешь? – удивился он.
– А я в академке, вот и взяли пока секретарем.
Точно, припомнил он. Светка так и не сдала летом «вышку», думала, вообще выгонят, но, видимо, как-то достала справку о болезни.
– Слушай, а как там было? – Под «там» она, понятно, подразумевала «в тюрьме».
– А ты откуда знаешь?
Она пожала плечами:
– Так все знают… Вот тебя и вызвали. Ну иди, он сегодня вроде добрый… Ни пуха!
Декан с интересом посмотрел на Михаила, хмыкнул, кивнул на стул:
– Ну рассказывай, как нарушал общественный порядок.
Михаил сел и начал нудным голосом:
– Да что рассказывать? Был на митинге, слушал, тут меня и забрали…
Декан досадливо махнул рукой:
– Ладно, понял. Будет комсомольское собрание, повинишься, скажешь, что случайно, что просто из любопытства… Ну, в общем, сделают тебе выговор – с занесением или без оного – и учись дальше. У деканата к тебе претензий нет, отличник, так что, думаю, проскочишь.
– Но я не случайно…
– Все! Пошел вон, – рыкнул декан и уже совсем миролюбиво добавил: – Стерхов, тебе надо, чтоб тебя за аморалку отчислили? Нет? Тогда не выступай… И давай, учись лучше – это полезней, а политику оставь политикам… грязное это дело. А на собрании я за тебя поручусь.
Михаил обреченно кивнул.
Понятно, что декан добра желает. Но почему даже он, явно сочувствуя, не желает слышать правды, признать, что настало другое время?..
Но все получилось совсем не так, как планировал декан.