Чтение онлайн

Скурви. Саэтан, Саэтан! Неужели кора головного мозга некоторых ящериц триаса и юры развивалась лишь затем, чтобы в конце концов превратиться в нечто такое лучезарное и омерзительное одновременно, как человеческий род?

Саэтан. Не юли, не уходи от ответа! Что тебя удерживает? Ты же явно лжешь. Я интуитивно чувствую, что ты не фанатик агрессивного национализма, ультраделикатно выражаясь.

Скурви (уклончиво, но все-таки, черт его дери, с горечью в голосе). Вы даже представить себе не можете, как трагично…

Саэтан. Он мне тут будет своими трагедиями голову морочить! Настоящая трагедия – у меня! Я вижу правду, истинную для всего человечества, и оттого, что я ее вижу, моя личная жизнь представляется черным, кошмарным сном, в то время как вы погрязли в шлюхах и майонезах.

Оба подмастерья (рычат). Аааааа! Хаааааа!

Скурви. Шлюха в майонезе! Чего только эта голытьба не выдумает! Надо попробовать.

Саэтан. Отвечай, мать твоя курва, а то я направлю свой флюид, концентрирующий волю миллионов, и парализую твою совесть.

Скурви. Вдохновленный старик – явление, встречающееся сегодня чрезвычайно редко.

Саэтан. Эх, эх, господин прокурор, сдается мне, что вы довольно скоро пожалеете, что произносили столь дешевые откровенья.

Скурви (более серьезно, но в замешательстве). Саэтан, разве вы не видите, что я пытаюсь скрыть от вас весь трагизм подлинного положения дел и свою просто-таки ужасную внутреннюю пустоту? Кроме так называемой проблемы Ирины Всеволодовны во мне нет абсолютно ничего – я как высосанные клешни никогда не существовавшего рака. Виткаций, этот пустомеля из Закопане, хотел меня уговорить заняться философией, но я не смог даже этого. Она же как только перестанет надо мной издеваться, так тут же перестанет существовать, и я должен буду продолжать жить просто по привычке…

Саэтан. И пожирать яства под астральными по вкусу соусами, пока мы здесь по шесть блох в минуту ловим на себе, не спим из-за постоянного зуда, зимой мерзнем, а летом задыхаемся от жары и совершенно трансцендентальной вони; все наши чувства подвергаются постоянному раздражению, доводящему нас до безумия; мы живем в ненависти, зависти, ревности – все это нельзя выразить словами, а только ударами… (Показывает жестом.)

Скурви. Хватит об этом, а то я испекусь в собственном соку, как молодая утка, – я уж и не знаю, что я говорю, – а bout de mes forces vitales. [14] Ты хочешь знать, баран, почему я не могу пойти на уступки? Да потому что я могу есть лишь то, к чему привык, к чему меня приучили с детства; мне нужно сладко спать, постоянно следить за собой – быть чистым, наманикюренным, чтобы от меня не пахло так же дурно, как от вас; мне нужно ходить в театр, иметь хорошую шлюху как противоядие против этой жемчужины ада, этой… (Грозит кулаками сначала вправо, потом влево.) Даже сила моей власти и пытки не могут ее сломить, потому что ей это нравится, именно нравится, кошке драной, и я, брезгуя насилием, как капрал тараканом, что бы ни пытался сделать – доставляю ей тем самым лишь еще большее наслаждение… (Начиная со слова «лишь», поет почти баритоном.)

Саэтан. Вот это проблемы существенные, настоящие проблемы людей, которые нами правят. У меня нет слов, чтобы передать то отвращение, которое я испытываю ко всему этому. Вся деятельность такого господина лишь с виду направлена на благо государства, служит идее и человечеству – в действительности же главное в этом самом «внеслужебном времени» – я беру в кавычки, – когда человек раскрывается таким, как он есть на самом деле…

Скурви. Замолчи – тебе не понять ужасного конфликта между силами, противодействующими внутри меня. Я лгу совершенно сознательно, как министр, я провозглашаю то, во что сам не верю, чтобы жрать яства, привезенные с берегов Мексиканского залива, восхитительные на вкус, – да, я лгу, я обязан, вынужден лгать и даже скажу тебе, что сегодня по подсчетам Главного Статистического Управления – а статистика сегодня это все, и в физике, и вообще, а что самое главное – в метафизике, монадологической метафизике с ее приматом живой материи – девяносто восемь процентов всей нашей банды делает то же самое, отнюдь не будучи убежденными в своей правоте, а лишь для сохранения остатков гибнущего класса – индивидов, хочешь знать, каких? – обычных обжор и развратников, прикрывающихся более или менее лживыми идеями и словами. На сегодня люди – это лишь вы, что понятно каждому. И все потому, что находитесь вы по ту сторону, но стоит вам перейти эту черту, вы станете точно такими же, как и мы.

Саэтан. Никогда-преникогда!

Скурви иронически улыбается.

Мы создадим бескомпромиссное человечество. Советская Россия это только героическая попытка – хорошо, что есть и это, – она как островок во враждебном океане. А мы сразу создадим такое человечество, которое просуществует до самого заката, до угасания жизни на нашей горячо любимой земле, родной и священной!

Скурви. Вечно вы ляпнете какую-нибудь гадость. Ну никакого чувства меры и такта у этих голодранцев. (Кричит.) Оттащить его к писсуару!

1-го подмастерья выволакивают в сортир.

Саэтан. А ты знаешь меру, ты задумывался над тем, что такое чувство меры, ты, свинопас?!

Прокурор крякнул и съежился.

Скурви. Вот я крякнул, съежился, мне и полегчало.

Звонит в небольшой звоночек; по обе стороны балясин появляется стража.

А ну подать сюда эту самую Ирину Тьмутараканскую на конфронтацию! Почему я так выражаюсь – сам не знаю. Это ведь не шутка, это странная и произвольная сюрреалистическая необходимость.

Саэтан. Чем занимается это чудовище? Какими-то утонченными идиотизмами – вот это и есть их так называемая интеллектуальная жизнь после изнурительной работы в конторах и будуарах.

Скурви. Вы не понимаете всей прелести познания чего-либо у такого бесплодного импотента, как я, – это пропасть наслаждения, служащая подтверждением необходимости собственного существования. Такое самокопание…

Саэтан. Господь с вами, господин Скурви, перестаньте, – «господи, господи» произношу я все, совершенно машинально. Это все от пустоты сегодняшних дней. Смогу ли я заполнить эту пустоту? Беседы с этим воплощением лжи (указывает на прокурора) кажутся мне райским отдыхом по сравнению с одиночеством и вынужденным ничегонеделанием в тюремной камере. О, эта относительность всего на свете! Только бы мне не измениться до такой степени, чтобы потом самого себя не узнать! Кем я буду через три дня, две недели, через три года… года… года… (Падает на колени и начинает плакать.)

Охранники вводят княгиню, толкают ее на пол рядом с табуреткой и выходят. Княгиня – в арестантской одежде, которая ей очень идет и делает ее еще более привлекательной, похожей на молоденькую гимназистку.

Скурви (холодно). Принимайтесь за работу.

Княгиня молча принимается шить башмаки, однако делает это очень неумело и очень неохотно.

Ну, ну – без плача и без спазм, не прерывайте, пожалуйста, трудового процесса. А вот беседа наша была интересной – это факт.

Охранники вталкивают 1-го подмастерья.

Княгиня. Мне просто ужасно не хочется шить эти башмаки, а тем не менее я испытываю какое-то наслаждение. Во мне что угодно превращается в наслаждение. Такая уж я странная. (Гордо.) А вы всегда только «это самое» ради чистой диалектики. Для вас эквиваленты основных понятий это фу… йня, как говорят поляки. Вас интересуют лишь связи понятий между собой. (Плачет.)

Скурви. Например, связь понятия вашего тела, то есть, точнее говоря, его протяженности как таковой, с понятием такой же протяженности моего тела – хи, хи, хи, ха, ха, ха! (Истерически смеется, затем недолго рыдает и наконец обращается к Саэтану, который только что перестал плакать, а значит, был момент, когда плакали все трое – даже подмастерья всхлипывали тоже.) Во всем том, что вы говорите, меня смущает только одно: ваша забота лишь о собственном брюхе – фу, что за банальности я говорю. У нас же есть идея.