Чтение онлайн

Краска лежала у нас в тележке, под шестью упаковками «Кэнада Драй» и красными «Принглз» в картонной коробке с вакуумной упаковкой. А жаль. А то бы я мог сунуть ее незаметно за пояс джинсов, и наплевать, что воровство только подпитывает кару угля.

Я слышал, как мама нервно теребит ногтями рукав. Ее голые лодыжки топали в черных калошах. Я был еще по-прежнему в гражданской одежде. Грязная белая майка, посеревшие от пыли кеды и такого же примерно цвета носки. Джинсы темно-синего цвета. Прачечная рядом.

А я буду лежать голый на заднем сиденье, пялясь в запятнанный, похожий на сырную оболочку интерьер нашей «тойоты», пока она будет красить мою одежду в прачечной-автомате.

Розовые костюмы стояли перед нами в очереди. Женщина то и дело улыбалась мне, замечая мой взгляд на их «читосах». Она не понимает: все, что они купили, — все отравлено. «Это яд, яд, яд», — напевал я про себя, заглушая рев желудка. Затем, как настоящий демон соблазна, женщина потянулась к плитке «Херши» на гнутых полочках над лентой конвейера, открыла и надкусила одну, вонзив зубы в шоколад. «Херши» порой бывают безвредны, но теперь я уверен, что это коварная демоническая хитрость, потому что запах шоколада проникает в меня, овладевая мной целиком.

Я посмотрел на маму: не обратила ли она на это внимание, но глаза ее были прикованы к стенам. Она прикидывала, не сдвинулись ли они, хоть на дюйм, рассчитывая угадать, когда начнется конец света. Хотя это была моя задача, но она полностью никогда не полагалась на меня. Я снова сунулся в протершийся рукав.

Женщина поймала мой взор и улыбнулась пугающей улыбкой: помада делала ее рот неестественно большим. Глаза ее растянулись в китайские щелочки, с морщинами, точно кошачьи усы.

Я держался за мамин рукав; женщина склонилась, так что ее лицо оказалось рядом. От нее сладко пахло шоколадом, и в черных дырках ноздрей мне были видны шевелящиеся волоски.

— Хочешь кусочек? — спросила она.

Мама отшатнулась — будто только что перед ней лязгнул капкан. Женщина посмотрела на нее, и тут же вместо улыбки виновато сказала:

— Такая лапочка… я хотела просто угостить…

Мама мотнула головой как взнузданная лошадь: движение было категорично и однозначно. Глаза ее при этом были устремлены в клетчатый пол.

— Простите, — начала женщина, морщась. И отступила вдоль по конвейеру. — Я только думала…

Чужая рука ласково похлопала по запястью — я так и взвился. Мать, ничего не сказав ни мне, ни леди в розовом, по-прежнему растерянно сжимавшей плитку «Херши», дернула меня к выходу, и мы стали искать проход через пустую кассу. Я слышал ее частое дыхание, и сердце мое колотилось.

Все проходы оказались заняты, потому что все до единой кассы работали. Путь к отступлению был отрезан. Ее ногти вонзились мне в запястье. Я врезался в нее по инерции, когда она резко затормозила. Вдруг она замерла и уставилась в стену прямо перед нами, заставленную сигаретами, расколотыми деревянными колодами и бумажными пакетами с древесным углем для пикников, заслонявшую нам выход наружу. Стена двигалась на нас.

— Я хотел предупредить, — шепнул я, но знал, что она уже не слышит.

Я посмотрел вдоль турникетов касс — от самой крайней до стены была натянута провисшая цепочка. Мне пришлось дернуть за рукав несколько раз, прежде чем мама последовала в нужном направлении, по-прежнему не выпуская моей руки. Она так и пошла, боком, в сторону, не отрывая взгляда от ползущей стены, с раскрытым ртом.

Подняв цепочку вверх — насколько позволял рост, я зашептал:

— Пролезай, пролезай скорее. — Она была точно в параличе, не спуская взгляда со стены. Я потряс за рукав. — Давай. — Она замерла как вкопанная.

Человек с биркой на груди, по всему — один из работников магазина, обратив на нее внимание, отложил мешок с яблоками и направился в нашу сторону. Я бросил цепь и рванул маму изо всех сил обеими руками. Наконец она повернулась ко мне, злоба пылала на ее лице: у меня сжался желудок.

— Давай же!

Я снова вздернул цепочку, и прикусил губу, чтобы не выдать волнения. Согнувшись, она пролезла под цепью, не выпуская моей руки, увлекая меня за собой, как будто мы играли в «веревочку».

— Простите, мисс, — раздалось за спиной. — Мисс?

Она шла как лунатик, ускоренным шагом продвигаясь к выходу из магазина: я галопом спешил следом. Жаркий воздух с парковки уже ударил нам в грудь, прочертив в воздухе волнистые линии.

— Мисс… — услышал я за правым плечом, и следом за этим увидел настигающую тонкую белую руку. Едва эта рука коснулась ее черного подбитого накладкой плеча, как мама развернулась, оскалив зубы, выпучив глаза.

— В чем дело?

— Распахните, пожалуйста, плащ… или пройдемте в служебное помещение… — Он выжидательно кашлянул и оглянулся, старательно не встречаясь с ней взглядом.

— Вы что, думаете, я что-то украла из вашего паршивого свинарника? — Рука ее с каждым словом все сильнее сжималась на моем запястье, так что мне казалось, будто я застрял в турникете.

— Кхм… мисс? Вы пройдете — или как?

— Ну, тогда смотрите, не пожалейте… — процедила она и, не выпуская моей руки, стала расстегивать плащ.

Я отвернулся и увидел как дети с улицы высунули мне языки.

— Ладно, ладно, спасибо, мадам, благодарю вас…

— Между ног заглянуть не желаете?

Она стояла, распахнув плащ, под которым не было ничего, кроме голого тела, лоснящегося потом. Выпустив мою руку, она принялась выворачивать карманы. На пол со стуком выпал кусочек угля. Шея у нее вытянулась точно у индюка над плахой, когда она заглядывала в побагровевшее лицо служителя.

— Мадам? — Он посмотрел на нее испуганно и с соболезнованием. Последнее укололо мне в самое сердце. — С вами все в порядке? — сочувственно спросил работник магазина.