Счастливчик
Шрифт:
Конечно, маме было тяжело.
Правда, еще раньше они жили в куда худших условиях, в барачном поселке. Воду надо было набирать из старинной водяной колонки, стоящей посередине улицы, печку топить дровами, а в случае редкой удачи углем. Стирать приходилось, вынося корыто с жестяной волнистой стиральной доской на середину двора и потом развешивая белье на просушку на длинную общую веревку, чтобы не волочилось по земле, подпирать раздвоенной длинной рогатиной.
В очереди на новое благоустроенное жилье стояла вся улица. Но соседей сменяли соседи, Марат с мамой получали приглашения на новоселья, а сами жили по-прежнему, без перемен.
Походы по исполкомовским кабинетам ничего не дали, кроме истрепанных нервов, и не сократили очередь ни на сколько.
Когда маму Марата многочисленные комиссии признали инвалидом и присвоили группу, районный отдел социальной защиты смог сделать для нее хоть что-то, и выхлопотал комнатку в общежитии.
У общежития была своя давняя непростая история. С самого начала в ней жили «химики».
Так называли заключенных, отбывших длительный срок заключения, которым оставалось полгода до полного освобождения. Им не было смысла никуда бежать, и они жили на вольном поселении, соблюдая определенный режим, работая в основном на вредных производствах, за что их «химиками» и прозвали.
Для общежития это был наилучший период. Его содержали в полном порядке, расписывали красивыми картинами стены, украшали затейливой резьбой по дереву панели и дверные полотна.
После пятнадцати лет образцовой службы и примерного содержания, управление исполнения наказаний передало это здание профтехучилищу.
Прежнюю вывеску сменила другая, оповещающая, что здание принадлежит городскому профтехучилищу номер тридцать два.
Через десять лет у начинающего спиваться директора ГПТУ появились две любимые неизменные шутки. В первой он расшифровывал ГПТУ, как Господи! Помоги Тупому Устроиться!
А вторая шутка была в форме загадки. Он сам спрашивал, сколько нужно времени и денег, чтобы общежитие сделать публичным домом, и сам же отвечал, что денег надо две копейки, а времени две минуты. Заинтригованным слушателям на вопросы « а как это?», он отвечал :
– Две копейки – позвонить вахтеру из телефона-автомата, а две минуты, – чтобы вахтер сменил вывеску.
Директор знал, что говорил.
За эти десять лет общежитие повидало многое, не видело только ремонта. Надо же было директору на какие-то деньги пить!
Шло время, и общежитие постепенно из училищного стало рабочим.
Выпускников профтехучилища на заводе ставили на очередь на жилье, давая возможность дождаться квартиры, проживая в «общаге».
На этажах около каждой двери появились матерчатые коврики, наборы тапочек, тумбочки с принадлежностями для обуви, детские трехколесные велосипеды.
Вот в этот период десятилетний Марат с мамой и переехал из барака в маленькую комнатку общежития, по ордеру от отдела социальной защиты района.
Всех устраивало то, что на крошечные деньги наняли вахтера, живущего здесь же, в общежитии, а маму Марата устраивало то, что она работает, а не сидит на пособии по инвалидности, что жилье стало получше, чем темный перекошенный барак, и что в праздничные дни ее просят поменяться дежурством и за согласие доплачивают.
Муха на окне зажужжала и с новой силой начала пытаться вылететь на свободу.
Марат, перевернулся на бок, лежал и вспоминал узкие темные этажные общежитские коридоры с дверями, по левую и правую стороны, тесную кухоньку одну на весь этаж, постоянно мокрые отсыревшие душевые с расписанием мужских, женских и семейных дней, прикнопленные на вздутые, разбухшие от сырости двери.
Он припомнил, как с дружком детства, вечно голодные тринадцатилетние подростки, они воровали еду на общей кухне своего этажа.
Там были такие эпизоды!
Классическим вариантом считалось воровство практически готовой курицы из кастрюли кипящей на плите. Надо было только выждать, пока незадачливая повариха отлучится за какой-нибудь приправой.
Он даже тихо захихикал, вспоминая, как они неслись по коридору, перебрасывая друг другу горячую, как кипяток, завернутую в полотенце куриную тушку.
А еще можно было утянуть шкворчащую на сковороде жареную картошку вместе со сковородой. Ах, вкуснятина!
Они сидели в полумраке этой маленькой комнатки, обжигаясь глотали почти не жуя эту картошку, чтобы потом подкинуть понезаметней сковороду на место.
Когда мама с изумлением видела припасенную для нее курочку, картошку, другую еду, она обязательно спрашивала откуда. Каждый раз в запасе отыскивалась история о друге, который приглашал на день рождения, или рассказ о чьем то семейном празднике. Мама верила, просила благодарить, расспрашивала подробности.
Знала бы она эти подробности!
Как-то раз, когда мама приболела и не было ни копейки денег, а есть хотелось до судорог, Марат пробрался на кухню. Никаких курочек, только в кастрюльке на плите, в бурлящем кипятке, варились оставленные без присмотра белые крупные картофелины.
Действовать нужно было быстро. Марат быстрым движением сунул обе руки в кипяток, зажал по картофелине в каждый кулак и стремительно выхватил руки из кипятка.
На беду Марата, хозяйка была очень близко. Она зашла на кухню проведать свою картошку. Что было делать? Марат сунул покрасневшие ошпаренные кулаки с зажатыми в них картофелинами в карманы брюк.
На беду, ничего не заметившая хозяйка кастрюли с картошкой смертельно скучала и, не давая уйти, расспрашивала и расспрашивала о маме, об общих делах, не замечая того, как белеет теряющий сознание от боли Марат.
Кончилось все относительно благополучно. Соседка ничего не заметила, мама поела картошки, но Марат долго еще не мог держать в руках никакие горячие предметы.
Муха загудела, отлетела от окна на середину комнаты и начала кружить у Марата над головой. Сделав три круга, она вошла в крутое «пике» и с размаху стукнулась об окно. Удар был сильным. Он опрокинул муху на спину, и некоторое время она лежала неподвижно, не подавая признаков жизни.