Чтение онлайн

Николай Анисимович выдвигал ящики тумбочек и туалетного столика и горестно восклицал: „Как же она ушла из жизни и ничего не оставила?“

Мы пробыли в спальне не больше трех — пяти минут. Потом кто-то из нас сказал, что надо вызвать „Скорую“ по номеру „03“, на что Николай Анисимович ответил, что нужны врачи из „своей поликлиники“. Он впереди, а мы с Тамарой за ним следом спустились вниз. Николай Анисимович был по-прежнему в возбужденном состоянии, не мог найти в книжке телефон „Скорой“, кому-то позвонил и попросил помочь, сказав: „С женой плохо, она при смерти!“ Затем он позвонил сыну. Дочь с зятем приехали сами, без телефонного звонка, — в это время они уже были в пути.

Николай Анисимович рыдал и как в бреду твердил, что „жить без нее не будет“. Поэтому из боязни, что он выстрелит в себя, мы взяли с дивана пистолет и спрятали его над дверью у входа на дачу…

О мотивах самоубийства: примерно за неделю до случившегося Щёлоковым предложили освободить и эту дачу в Серебряном Бору; Светлана Владимировна очень горевала и, готовясь к новому переезду, в слезах заявляла, что „они теперь никому не нужны, все от них отвернулись…“. И как Николай Анисимович ни старался переубедить Светлану Владимировну, ему это не удалось».

Диагноз врачей: «Суицид. Огнестрельная рана височной области головы справа. Биологическая смерть». Выстрел был произведен из пистолета калибра 7,65 мм немецкой марки «Оргтис», подаренного Николаю Анисимовичу 9 мая 1970 года ветеранами войны столичного УВД. В постановлении прокуратуры об отказе в возбуждении уголовного дела, в частности, говорится: «…Щёлокова С. В. знала, где хранится пистолет мужа. Находясь на фронте во время Великой Отечественной войны, имела навыки обращения с огнестрельным оружием… Таким образом, данные осмотра места происшествия, судебно-медицинские и криминалистические исследования, объяснения очевидцев, родственников и других лиц, а также документы лечебных учреждений с достаточной полнотой свидетельствуют о том, что Щёлокова С. В. покончила жизнь самоубийством на почве глубокой эмоциональной депрессии».

Можно предположить: своим поступком Светлана Владимировна хотела избавить себя от унижений, а близких — от дальнейших преследований. Однако Чурбанов допускает, что решению Светланы Владимировны предшествовало бурное объяснение с супругом накануне. Якобы Николай Анисимович упрекал ее в том, что она «своим поведением и стяжательством сыграла не последнюю роль в его освобождении от должности». Это «выяснил» Федорчук, как пишет Чурбанов. Буквально все, знавшие характер Щёлокова и его трепетное отношение к жене, отрицают такую возможность. Иное дело, что Николай Анисимович во время вынужденных общений с ревизорами из МВД узнавал о некоторых фактах «благодеяний», которые руководители ХОЗУ оказывали его близким. Такие разговоры в семье могли быть. Но «упрекал» — это не в его характере. Свидетельница, сестра-хозяйка дачи, судит о случившемся проще и, по-видимому, вернее.

Советские люди не скоро узнают о том, что же случилось в семье бывшего министра внутренних дел. Зато с подозрительной скоростью распространится непонятного происхождения слух: дескать, жена Щёлокова, желая отомстить за отставку и опалу мужа, стреляла в лифте в Андропова, ранила его, после чего покончила с собой. Рисовался образ фанатичной женщины из «бывших», взбунтовавшейся против «справедливого царя». Проник он и за рубеж, даже транслировался в западной прессе. Слух отчасти пояснял, почему недомогает генеральный секретарь и редко появляется на людях.

В январе В. В. Федорчук вызывает В. М. Соболева. И задает вопрос: «Что вы думаете о Щёлокове?» Много повидавший начальник 5-го главка отвечает осторожно: «Кто я такой, чтобы оценивать министра? Спросите мое мнение о подчиненных, я отвечу».

Федорчук выходит из себя: «Какой он министр? Он вор! У него на даче стоят десять „мерседесов“! А вы к нему в кабинет дверь ногой открывали!»

Через несколько месяцев Валерий Михайлович напишет заявление об уходе. С ним простятся довольно вежливо. Напоследок заместитель министра по кадрам В. Я. Лежепеков как бы добродушно намекнет, что расстаться они могли бы иначе, ведь про Соболева им известно буквально всё, вплоть до того, что тот имеет… любовницу в Томске. Валерий Михайлович, который никогда даже не был в Томске, возмутится: «Я сейчас пойду в административный отдел ЦК и расскажу, чем вы тут занимаетесь». Лежепеков отыграет назад, извинится. Однако заслуженный фронтовик (с шестнадцати лет воевал в разведке), 56-летний генерал-лейтенант Соболев долго потом не сможет найти себе работу: только вроде договорится, и вдруг — отказ по неизвестной причине. Этот эпизод не только иллюстрирует нравы тогдашних руководителей МВД, но и свидетельствует о качестве оперативной информации, которой они пользовались.

Виталий Васильевич, наверное, еще до прихода в МВД «знал», что его предшественник присвоил «мерседесы», которые были предоставлены МВД для обслуживания Олимпийских игр в Москве [67] . Соответствующая информация весной 1983 года направляется в партийные органы. А в 1984 году, когда эти сообщения свое отработают, Федорчук вдруг поручит ГУБХСС выяснить судьбу «олимпийских» иномарок. Выполнять это секретное задание министра будут два оперативника, в том числе известный нам С. С. Бутенин. Сергей Сергеевич рассказывает:

«Всего таких машин было 12. По договору с немецкой фирмой после Игр они остались в СССР. Федорчук предполагал, что некоторые из них могли быть присвоены Щёлоковым. Десять „мерседесов“ мы нашли сразу, они находились в гараже Управления делами Совмина. А вот оставшиеся два пришлось поискать, поскольку при ввозе в Союз на таможне были оформлены с ошибками. На одном из них после Олимпиады ездил заместитель министра, кажется, авиационной промышленности, на другом — заслуженный летчик. Мы с ними встречались, фотографировали машины, сверяли номера».

Тогда задача перед оперативниками ГУБХСС стояла более широко: проследить судьбу иномарок, которые представители советской элиты приобретали через управление делами дипломатического корпуса по специальным разрешениям. Мера, по-видимому, задумывалась как антикоррупционная — искали высокопоставленных спекулянтов. Бутенин говорит: «Когда я увидел закрытый список ГАИ, мне стало не по себе. Там значились фамилии родственников едва ли не всей тогдашней партийной верхушки. Хорошо помню, что за Брежневым в 1984 году продолжали числиться 28 иномарок». Руководители ГУБХСС (отдел, в котором работал Бутенин, возглавлял будущий министр В. Ф. Ерин) призадумались. Федорчука скоро снимут, а их привлекут к ответственности за оперативную разработку членов ЦК КПСС. Чреватую политическими опасностями деятельность опытные оперативники постепенно свернули.

…Июнь 1983 года. Идет подготовка к пленуму ЦК партии, на котором, в частности, бывшего министра внутренних дел должны вывести из состава Центрального комитета. Решение уже принято, но Щёлоков почему-то сопротивляется. Среди руководителей партии распространяется справка о его злоупотреблениях. Что в ней? Второй человек в партии Константин Установил Черненко дал с ней познакомиться своему помощнику Виктору Прибыткову.

«В документе, — вспоминает Прибытков в своей книге „Аппарат“, — скрупулезно перечислялись все прегрешения министра внутренних дел: и то, что он „захапал“ в личное пользование несколько служебных „мерседесов“, и то, что не брезговал забирать к себе домой и на дачу, а также раздавать близким родственникам арестованные милицией вещественные доказательства и конфискованные произведения искусства и антиквариата… Помню, меня поразили два факта — это организация подпольного магазинчика „для своих“, в котором реализовывались те арестованные вещи, которые не глянулись самому шефу „над всей милицией“, и то, что члены семьи Щёлоковых были замечены в обмене в банках огромных сумм в потертых, захватанных, довольно ветхих рублях…»