Чтение онлайн

Полегчало. Барсук Старший открыл глаза. Это всё Супермышь с её зверским графиком работы. Это всё — переутомление. Недостаток сна и отсутствие выходных. Это дело не может быть связано с той давней трагедией … Здесь сожжённые перья — это некий символ. Намёк. Так на что же намекает маньяк Щипач? Уж конечно, не на личную потерю мало кому известного Барсука Старшего. А на некую известную всем историю, на какой-то миф или сказку.

Барсук Старший с кряхтением наклонился и подобрал одноразовую берестяную тарелку Скворчонка с кедровыми орешками. Двенадцать орешков. Ровно столько, сколько он ему положил. Скворчонок к ним даже не притронулся. С тех пор как в Дальнем Лесу начал орудовать Щипач, Скворчонок потерял аппетит. Он явно боялся, что его тоже ощиплют. Да, собственно, все птицы в Дальнем Лесу были на грани нервного срыва.

Барсук Старший сунул орешки в рот, а тарелку — в мусорный лопух.

Что-то крутится в голове … Что-то птичье, из классики зверской литературы … Нужно вспомнить. Так. Какие нам известны сюжеты про птиц? «Пролетая над гнездом несушки» — история сумасшествия бройлерной курицы, дерзнувшей постигнуть, что было раньше — цыплёнок или яйцо … Нет, не то. «Соловей всегда свистит дважды» — белая горлица предлагает влюблённому в неё голубку заклевать её старого мужа, но в итоге голубка тоже заклёвывают, а соловей в этой истории и вовсе не появляется, так что в чём смысл такого названия, непонятно … В любом случае это тоже нам не подходит … Тогда что же? Что-то крутится в голове … Какой-то стишок …

…Кружку, из которой пила горячий отвар Барбара, Барсук Старший подобрал в последнюю очередь. Потому что предвидел, что именно обнаружит на берестяной ручке. Пенсия пенсией, а зверская интуиция по-прежнему работала без перебоев. Однако это был один из немногих случаев, когда Барсук Старший предпочёл бы, чтобы интуиция его обманула. Барсучиха сказала, что не прикасалась к воробушку и его перьям, — и она соврала. На берестяной ручке Барсук Старший разглядел следы пепла.

Никому нельзя верить. Молодым, красивым, пушистым, с открытым взглядом, с наивной улыбкой — ни-ко-му. Нельзя. Верить. Удивительно? Нет. Просто грустно. По-осеннему грустно. И, казалось бы, улика должна быть в радость … Но не радует она Барсука. Так бывает, когда находишь в листве замечательный белый гриб. С плотной глянцевой шляпкой. С тугой мускулистой ножкой. Тронешь шляпку — а там внутри червячки. Оно вроде должно быть в радость — что может быть лучше подгнившей червивой шляпки на полдник? Но за гриб всё равно обидно: думал, он молодой и свежий, а он гнилой.

Остаётся теперь доказать, что на кружке — именно пепел сожжённых перьев воробушка Роберта. Надо срочно вызвать Сороку, чтобы она аккуратно отнесла на хвосте эту кружку на экспертизу Грифу Стервятнику.

«Тук-тук — тук-тук-тук — тук», — протарабанил Барсук по стволу дуба. Подушечка лапы царапнулась о неровность в коре. Барсук пригляделся. Две свежие зазубрины, похожие на следы передних резцов какого-то зверя. И тут же — не менее свежая царапина и, кажется … Барсук Старший поскрёб кору. Да, так и есть. Застрявший обломок когтя глубоко внутри. Барсук осторожно отгрыз кусочек коры вместе с застрявшей занозой когтя и завернул его в лопух для вещественных доказательств вместе с берестяной кружкой.

Какая-то мысль по-прежнему не давала ему покоя. Кому это вдруг понадобилось кусать и царапать дуб? Ведь где-то он уже слышал про подобное … Да! Смутное воспоминание, вертевшееся у Барсука в голове, оформилось наконец в стихотворные строки:

Опушкин! Ну конечно же, Лисандр Опушкин, дичайший лесной поэт …

— Может быть, именно на текст нашего дичайшего лесного поэта опирается наш дичайший лесной маньяк? — поинтересовался Барсук Старший у дуба. — Как ты думаешь, а, напарник? Мы как минимум не можем исключить эту версию. Если память мне не изменяет, эти строки — они из оды … вернее, из элегии … из сонета о том, как …

Но память ему изменяла. Барсук Старший не помнил, из какого произведения Опушкина выплыл этот фрагмент. Слишком много воды утекло, слишком много червей уползло с тех пор, как он в последний раз открывал собрание сочинений.

Значит, нужно ещё попросить Сороку заскочить по дороге в библиотеку … А где, кстати, Сорока? На позывной она обычно прилетала мгновенно. Возможно, он по рассеянности неправильно постучал.

По счастью, Сорока давала хорошую рекламу по корневизору и забыть её позывной — в отличие от произведений Опушкина — было невозможно: «Есть новости днём и ночью? Стучите Сороке срочно! Запомните этот звук: тук-тук — тук-тук-тук — тук …». Барсук Старший вызвал Сороку повторно, задрал голову и, щурясь на солнце, принялся высматривать её в небе. На этот раз тёмный силуэт птицы показался над густой кроной дуба почти сразу.

Сорока летела как-то странно. Не вихляясь из стороны в сторону, не размахивая тяжёлым хвостом и, что самое удивительное, абсолютно молча, без треска. Заболела она, что ли? Барсук Старший обеспокоенно вгляделся в снижающуюся Сороку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась, однако же, не Сорокой, а Грачом Врачом.

— Есть новость! — Грач Врач приземлился под дубом, взметнув фонтан пыли, засохших листьев и желудей.

— Ты что, заменяешь Сороку? — изумился Барсук Старший.

— Сорока куда-то делась. — Грач раздражённо махнул крылом. — Хотел передать тебе новость через неё, но она так и не прилетела на вызов. А мне, между прочим, совершенно не до того! Мне, как врачу, постоянно нужно решать вопросы, и всё это вопросы жизни и смерти! Одному требуется искусственное дыхание клюв в клюв, другому — массаж всё того же клюва и ещё надклювья, в третьем необходимо поддерживать нормальную температуру тела!.. А я вместо этого летаю тут с информацией, как какая-то действительно Сорока!

— Ты отправлял позывной Сороке — и она так и не откликнулась? — насторожился Барсук Старший.

— Вот именно! Никакого уважения к работе Грача Врача.

— Ко мне она тоже не прилетела, — задумчиво ответил Барсук. — Боюсь, что дело тут не в уважении. С ней что-то случилось. Похоже, сегодня её вообще никто в Дальнем Лесу не видел.

— Нет, отчего же. Я сегодня видел Сороку.

— Но ты же сказал, что она не откликнулась на твой …

— На мой — не откликнулась, — с обидой сказал Грач Врач. — А где-то за час до этого, когда ей самой от меня было что-то нужно, ещё как прилетела.

— И что же ей было нужно?

— Информация, как обычно.

— Какая?

— На мой взгляд, совершенно бессмысленная. Но я ей рассказал — мне не жалко. Тем более что пациент не просил меня скрывать этот факт …

— Так, Грач, попробуй сосредоточиться. О чём тебя спрашивала Сорока?

— Она меня спрашивала, страдает ли Песец аллергией на молоко.

— И как, страдает?

— Страдает! — почти крикнул Грач Врач. — Тебе это действительно интересно?!

— Пока не знаю. — Барсук Старший нахмурился. Стволы дубов, птицы, молоко, Щипач и Опушкин — тут была какая-то связь. Тончайшая связь, как старинное кружево паутины в заброшенной норе. Она висела в одном из тёмных, забытых углов его памяти, эта паутина, и он никак не мог её отыскать и потянуть за нужные нити …