Щит героя
Шрифт:
Наконец настал самый торжественный момент - уже появились ножницы на тарелке: предстояло разрезать ленту и спустить покрывало.
В этот момент произошло какое-то короткое замешательство. Не знаю, кто должен был разрезать ленту по плану, но думаю, что слова Баракова, произнесенные им в полный голос, оказались для устроителей церемонии совершенно неожиданными.
– Тут, товарищи, присутствует сын Петра Максимовича Петелина - Игорь Петелин. Мне кажется, это будет справедливым, если мы доверим и поручим ему разрезать ленту...
Игорь, не сразу понявший, что он должен делать, замешкался, потом медленно, как-то неуверенно, словно с опаской, двинулся вперед.
– Запомните этот момент, Людмила, - тихо сказал я, наклонившись к самому уху девушки.
Она обернулась, да так резко и неожиданно, что я чуть было не отпрянул в сторону. Запомнились ее растерянные, нагловатые и совершенно еще детские глазищи и сбивчивый, пожалуй, испуганный шепоток:
– А откуда вы, собственно говоря, знаете, как меня зовут?
– Я вообще все знаю, Людочка, все. Смотрите внимательно и запоминайте!
Игорь разрезал ленту, и с камня сползло покрывало.
Памятник нельзя рассказать. Как ни старайся, слова все равно будут лишь бледной тенью настоящей работы. Громадный орел с неестественно раскинутыми, ломающимися крыльями был изваян на обломке гранитной скалы. В необработанной глыбе скульптор выполировал одну довольно большую плоскость неправильной формы, и на ней профиль Пепе, смеющийся, дерзкий, чуточку приукрашенный...
К памятнику потянулись люди.
Несли цветы. Гвоздики, гладиолусы и тюльпаны скрыли постамент и поднялись к лицу Петелина.
Игорь подошел ко мне, поздоровался и сказал:
– А это Люда.
– Знаю, мы уже познакомились.
– Она вам нравится?
– Пока нравится. А чтобы насовсем понравилась, надо познакомиться ближе. Подойди к матери, Игорь. Это надо сейчас, - сказал я и спросил у Людмилы: - Вы согласны со мной?
– Согласна, - сказала она.
Игорь чуть заметно пожал плечами, но спорить не стал, пошел.
– Чем вы занимаетесь, Людмила?
– возможно мягче спросил я.
– Учусь на продавщицу... А вы не знаете, кто эта рыжая, которая к Игорю опять клеится?
– Очень хорошо знаю - моя собственная дочка - Татьяна.
– А вы кто Игорю будете?
– Как бы поточнее объяснить? У него, - я кивнул головой на памятник, - у Петра Максимовича я был на войне ведомым... Или это вам непонятно - ведомый?
– Выходит, вы тоже летчик?
– Бывший. А что, непохож?
– Совсем даже непохожи! А дочка ваша...
– Не беспокойся, Люда, моя дочка уже сто лет замужем, а с Игорем они приятельствуют с детства.
– Слушайте, вы жутко хитрый!
– рассмеялась вдруг девчонка.
– Вы мне точно нравитесь.
– Благодарю, - сказал я и сразу же спросил: - Хотите, Люда, доброе дело сделать? Пусть Игорь побудет сегодня дома, с матерью, с сестрой... Все-таки такой день у них.
– Разве же я его держу?
– Людочка, я с вами откровенно говорю, вы, конечно, поступайте как найдете нужным, только постарайтесь понять: Галине Михайловне сегодня трудно. Памятник, прошлое... старая жизнь и новая... Человеку помочь надо.
С Людой мне пришлось потом встретиться еще несколько раз. Не берусь утверждать, что я до конца понял девочку, но все-таки некоторое представление о ней и ее жизни у меня сложилось.
В основе своей Людмила была неплохим человеком, хотя и ограниченным, если без прикрас о ней говорить - книжек почти не читала, ничем всерьез не увлекалась, млела от заграничных фильмов про "изящную жизнь"; ее представление о счастье сводилось к роскошным, сверхмодным тряпкам, праздному сидению в ресторане и как предел - к автомобилизированной жизни на курорте.
Но так как Людины желания явно не соответствовали ее возможностям, она рано и весьма искусно научилась шить и умудрялась переделывать старые одежки в такой "модерн", что подружки-девчонки умирали от зависти; она проявила завидное упорство - выучила по разговорнику десятка три английских фраз и произносила вполне сносно, к месту...
По природе своей Люда была застенчива, это ее удручало. Застенчивость она считала ужасным пороком и маскировала этот недостаток наигранной развязностью, а порой взрывами необузданного хамства. При всем этом в ней жили и доброта, и восприимчивость, и задатки каких-то художественных способностей.
Насколько мне стало известно, Люда охотно нянчилась с соседскими детьми, и те души в ней не чаяли; постоянно выполняла чьи-то поручения: что-то кому-то покупала, доставала, укорачивала, удлиняла, перелицовывала - и все совершенно безвозмездно.
Однажды я ей сказал:
– Ты ведь хорошенькая девчонка, а сама себя уродуешь.
– Как уродую?
– далеко не мирно откликнулась она.
– Глаза неправильно красишь.
– Почему неправильно?
– Не мажь нижние веки, и тогда у тебя во какие глазищи будут.
Когда я увидел ее в следующий раз, даже не сразу понял, куда девался неприятно вульгарный привкус, так раздражавший и меня, и Карича, и особенно Ирину. А Люда, улыбаясь, сказала:
– Соображаете! И в девчонках разбираетесь, старичок!
– Это неприлично, Люда, говорить человеку - старичок, даже если он не особенно молод.
– Да? А как прилично?
– Пожилой можно сказать или солидный...
Вскоре она позвонила мне по телефону:
– Здравствуйте, солидный мужчина, это Людка, послушайте, какое у меня дело...
– и затараторила, словно пулемет...
Вероятно, я не стал бы так подробно рассказывать об этой девчонке, если бы Люда не помогла до конца понять и оценить Карича.
С тех пор как Игорь буквально угорел от знакомства с Людой, Валерий Васильевич ходил чернее тучи. Мне это было непонятно, и я попытался вызвать Карича на откровенный разговор.