Шрифт:
Плавно взмахивая тяжёлыми крыльями, гигантские совы облетают самую высокую башню полуразрушенного замка. Её тонкий шпиль хорошо виден на фоне ярко-жёлтой луны. Хоровод из сов то разлетается на некоторое расстояние, то вновь сжимает чёрное кольцо, но движение по кругу неумолимо продолжается, словно бег стрелок на циферблате старинных часов, что в холле отцовского замка.
Собрание началось.
Но Селестина не спешила. Завидев сов, она приземлилась на верхушку сосны, росшую невдалеке от старого замка. Покачалась на ветвях, полюбовалась луной. Мелькнула шальная мысль не прийти на семейное собрание, но нет – проклянут на несколько веков.
Убежать? Найдут.
Не выпустят более…
Вздохнув, Селестина обернулась летучей мышью – как положено по уставу, и полетела по направлению к родовой обители.
Тень от высоких и узких проёмов окон падает на мозаичный пол: третий росчерк луны – место для Селестины.
Семья встречает её появление неодобрительным гулом: никто не любит опоздавших. И теперь внимание всех приковано к ней, к единственной и любимой дочери.
К дочери, у которой есть сюрприз для всех.
Ну что ж, так даже лучше.
Старый Йозеф, развалившись в кресле с золотыми подлокотниками, что в самом центре залы, окидывает Селестину внимательным взглядом: выжидает и предчувствует; не зная причины, заранее обдумывает ответный ход.
– Отец, я хочу выйти замуж. Уйти.
Тихо. Даже слышно, как шуршат под полом крысы.
И звенит эхо из пяти слов, всё ещё кружась под потолком.
Молчаливые взрывы несказанных слов. Фейерверк недружелюбных мыслей…
Ну и к чёрту.
Селестина, как и предполагала, оказалась под прицелом негодующих взглядов: отец, рядом – мама, тихая бледная тень, и братья – каждый на своём месте, а за ними – их жёны и старшие дети; все они смотрят на неё и осуждают.
Конечно, Селестина волновалась. Очень, очень волновалась. Старый Йозеф весьма дорожил знаменитой фамилией, древним родом, происхождением и колоссальным семейным состоянием. Земли, земли и земли, счета в банках, недвижимость и фонды. Не говоря уже о тайной сокровищнице, вход в которую начинался прямо с погреба под этой залой… Селестина была там всего раз, в прошлом году, на шестнадцатилетие, и увиденные горы золота, серебра и драгоценных камней в старых чёрных сундуках до сих пор всплывали в памяти сладко и пугающе одновременно. Где богатство, там и власть, а отец был очень богат.
Но ей, девушке с необычными синими, сливового оттенка глазами, хочется другой жизни. Селестине не хочется скрываться. Она желает просто жить, любуясь луной, пить шоколад с любимым где-нибудь на веранде, а не мчаться летучей мышью в серебре ночи, боясь не успеть на собрание в отцовском замке, лишь издали кажущемся грудой развалин.
Ей неуютно здесь, среди своих. Глотнув простой и свободной студенческой жизни в столице, Селестина чувствовала, что всё более страшится мрачных и странных родовых обрядов, своей пугающей оборотной способности. Она боится стать такой же, как мама – бледной и робкой; или такой, как жёны братьев, готовые впиться друг другу в горло за спинами своих мужей. В отцовском замке Селестина задыхается, словно в душном страшном подземелье, где вокруг одни крысы, одни крысы…
– И кто же он? – насмешливо спрашивает отец, нарушая всеобщее молчание, и Селестина вдруг понимает, как же на самом деле она ненавидит их. Свою собственную семью.
Боится и ненавидит.
Вот за то, что боится, пожалуй, и ненавидит.
Эти отвратительные собрания при полной луне, кольцо чёрных сов возле главной башни и пронзительный взгляд отца – старого вожака Йозефа.
– Он знает, кто ты?
– Да, отец. Он знает, что я умею летать и оборачиваться мышью.
– И он, конечно, принимает это?
Селестина ответила не сразу.
Нет, её возлюбленный ничего не знает – никогда она ему об этом не расскажет! И отец всё прекрасно понимает.
– Он состоятелен? Богат? Какая-нибудь важная персона? – продолжал спрашивать отец. Да, всё он прочитал на её побледневшем лице, заметил дрожащие тонкие руки, и теперь дочери казалось, что он измывается, просто тянет время, смакуя каждое слово, звучащее обидной насмешкой.
И Селестина решилась.
– Это неважно, отец, – твёрдо произнесла она. – Я люблю его и хочу за него замуж. Хочу уйти отсюда и жить вместе с его семьёй.
И тогда будто прорвалась старая плотина, уставшая сдерживать мутный речной поток: на Селестину обрушилась лавина из ругани и негодования. Каждый нашёл для неё оскорбительное слово: особенно кричали и злобились женщины, и было непонятно, высказывают ли они собственные обиды или это говорит давняя зависть к вседозволенной свободе единственной младшей дочери?
Взмахом руки отец прекратил безобразие. Да, все боялись его и уважали…
– Как моя единственная дочь… – спокойно начал отец, и Селестина вдруг поняла, что пропала, совсем пропала, абсолютно. – Ты выйдешь за того, кого я выберу. За кого-нибудь из семьи. Не за чужака.
Из семьи: это за двоюродного братца Николая, лысого, но с бородой, который уже второй год, когда видел Селестину, нахально подмигивал и скалился так, что сразу же хотелось заехать по ненавистной роже.
– Я хочу поговорить с тобой после ужина, – произнёс отец и, подняв бокал, обратился ко всем:
– За кровь, за дело, за семью!
Все, как один, торжественно повторили дурацкий тост, считавшейся девизом семьи, и осушили бокалы до дна. Пить вино после «подлунного» собрания – одна из наиболее важных семейных традиций. Селестину тошнило всю ночь после этого вина, но отец требовал неукоснительного исполнения: каждое полнолуние вся семья собиралась за столом в отцовском доме, чтобы услышать этот тост и выпить свою порцию в хрустальном бокале, с ножкой из инкрустированного рубинами серебра, из великолепного фамильного набора.
Наверное, таким образом отец пытался ещё больше укрепить семейные отношения и, в общем-то, ему это отлично удавалось: в семье был полный порядок.
Вино являлось фамильной гордостью. Древнее, специальной выдержки, отливающее на свет багровым, тягучее и терпкое – из старого семейного погреба. Каждый год отец пополнял запасы: вино делалось по старинному рецепту, и никто чужой, «не из семьи» никогда не пробовал его. Была история, что кто-то из слуг решился отпить хозяйского напитка и сразу же умер на месте в тяжёлых мучениях. Скорей всего, провинившегося просто убили за воровство, но легенда должна быть красивой.