Сепсис
Шрифт:
— Все, хватит пустой болтовни. По-моему, ты все уже сказала. Ну и все. Можешь быть свободна. Уходи.
— Не уйду! Я за детьми пришла. Если ты не отдашь детей, я…
— Даже не продолжай! Любая твоя угроза рассмешит меня… Хм… Как я упал в твоих глазах, если ты позволяешь грозить мне? Ты?! Мне?! Все. Убирайся!
— Боже, как я ненавижу тебя! Слышишь, ненавижу!!! — шептала Влада. Глаза ее повлажнели, лицо пылало.
Никогда еще так откровенно она не кричала о своей любви.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга, взволнованно дыша. Алексей вдруг почувствовал, что не хочет, чтобы она уходила. Он желал, чтобы она оставалась. Чтоб продлилась их ссора… Но Фауст, ненавистный Фауст незримо стоял между ними.
— Иди. Уходи. — Голос его стал угасать.
— Я не уйду, пока ты не отдашь мне детей!
— Дети будут со мной. Вопрос решен.
— Это мои дети! Мои! Я их мать!
— Они будут со мной!
— Боже, от тебе исходит адский холод!
— Адский холод? Это что-то новое, — презрительно скривился Алексей. — До сих пор я наивно полагал, что в аду пекло.
— Алексей, — вдруг взмолилась Влада, — отдай детей. Ведь между нами уже ничего не будет! Даже если мы захотим. Между нами пропасть! На что ты надеешься? Если я не нужна тебе, зачем ты удерживаешь меня? У тебя же все есть… У тебя уже другая жизнь… И у меня тоже! Зачем ты так мучаешь меня? Тебе же сейчас… не так плохо.
Он так растерянно посмотрел на нее, что она умолкла.
— Это у меня другая жизнь?! Это мне «не так плохо»? Что у меня есть? Дура! Тварь! Ты всю жизнь мне сломала! Разорвала на куски!.. Другая жизнь у тебя? Ну так иди в свою другую жизнь. Иди и хлебни. Плохо тебе было со мной? Иди и сравни… А дети останутся со мной. Не отдам их тебе. Чтоб ты мучилась… чтоб страдала!.. Приползешь ко мне на коленях… но лучше не приползай. Я вытру о тебя ноги! Уходи, Влада.
— Никуда я не пойду без детей!
— Детям не нужна такая мать.
— Какая это «такая»? Чем я провинилась перед детьми?
— Если ты так легко сменила мужа, то… изменишь и детям.
— Так ты не отдашь детей? — стиснув зубы, прошипела Влада.
Не этого ждал Алексей… Совсем не этого.
— Детей…? Не то… Не то. — Лицо его разочарованно вытянулось, в глазах словно свеча угасала. Но обезумевшая Влада не расшифровала мимики. Не услышала отчаяния, тоски. Подчиняясь охранительным рефлексам, рука окунулась в сумочку.
Режущая, колющая сотнями пик, обжигающая боль остолбенила Алексея. Зажмурившись, судорожно выгнув тело, он схватился за лицо.
Короткий, яростно сдерживаемый стон прорвался сквозь стиснутые зубы. А она отозвалась громким отчаянным криком. Его страдания отдались невыносимой болью в ней самой. Она почувствовала и ожог, и нестерпимую резь. Не выработался во Владе иммунитет к его боли. Они все еще оставались сообщающимися сосудами.
Флакон выпал из руки. Влада в отчаянии застыла.
В кабинет влетел Генрих. Он переводил озадаченный взгляд с Влады на Алексея, пытаясь угадать — кто жертва.
Влада порывалась что-то сказать, но тщетно. Бледная, растерянная, она онемело указывала пальцем на Алексея.
Куда делась недавняя удаль? Куда пропала ее ненависть?
— Что случилось, Влада?! Кто это сделал?! — Генрих суетился около стонущего, притоптывающего от боли Лекса. — Быстро машину! Быстро!
Алексея увезли. Влада осталась одна. В его кабинете. И в целой жизни.
Выйдя из операционной, врач озабоченно сообщил Генриху:
— Все, что возможно, мы сделали. В целом вашему другу повезло: температура воздуха в помещении слегка загасила активность «агента». И еще: концентрация кислоты была сравнительно невысокой. Мы провели противошоковые мероприятия — обезболивание, антигистамины… Но это консервативные мероприятия. Необходима срочная операция на глаза. В нашей клинике стопроцентных гарантий дать не могу. Нужно ехать в Германию. Там оборудование для таких именно случаев. Но выезжать надо прямо завтра.
Забившись в угол, она опустошенно вглядывалась в фотографию на рабочем столе Алексея. Фото, где они еще счастливы. Он не убрал ее. Он продолжал любить. И надеяться. Теперь она поняла, что Алексей ждал ее прихода. Хотел убедиться, что Влада еще любит его. А она все перечеркнула. Она сама поставила точку в их отношениях. Жирную точку. Точку, которую нельзя стереть. Нет! Она прикусила губу и почувствовала солоноватый привкус. Прав был Лекс: не справилась она с этой ролью. Но только теперь поняла, что не сможет женщина сделать больно любимому. Не сможет!
Уже темнело, а она все не уходила. Сидела в уголке, как вор, ожидающий потемок, и думала, думала…
Открылась дверь. Свет залил комнату неприятной реальностью. Она часто заморгала отекшими, заплаканными глазами.
— А, вот ты где? — удивленно застыл в дверях Генрих. Он вполголоса что-то поручил секретарше и вернулся к Владе. Но это был уже не прежний Генрих. Это был его двойник, так и не усвоивший манеры прототипа. Куда делись теплый взгляд, смущенно-лукавый наклон головы? Сейчас перед Владой стоял надменно-дерзкий незнакомец.
— Генрих! — простонала Влада, пытаясь встать. От длительной неподвижности тело затекло, онемело. Влада хотела встать, но не удержали затекшие ноги. Она изогнулась, скособочилась и стала похожей на вздыбившегося богомола. Влада выглядела жалкой. — Как он?
— Нормально… Ты лучше позаботься о себе… Вот тебя ждут перемены… Бо-ольшие перемены! Пока он будет в больнице, твоя судьба решится. Я позабочусь об этом.
Влада не понимала. Смотрела на еще недавно близкого друга, стоящего теперь над ней в позе карателя. В его гневном взгляде читался приговор.