Чтение онлайн

– Но проводить это в конце 20-х – абсурдно! – усмехнулся Ребров.

– Конечно! Подожди лет десять, дай сиволапым зажиреть, дай им набить закрома…

– А потом уже – грабь! Если б он начал это хотя бы в 36-ом, эффект от раскрестьянивания был бы в пять, в десять раз больше. Русское крестьянство начало обретать экономическую независимость, пожалуй, только в 910 году, потом – война, революция, идиотская продразверстка Ленина-Троцкого, затем короткая пауза – и коллективизация…

– А национальный вопрос?! Задумано, как всегда у Сталина гениально, проведено в жизнь – самотеком! А вы ругаете Бисмарка!

– Не Бисмарка, а прусских филистеров, выхолостивших и извративших его идеи. Молотов и Бухарин такие же филистеры, заслуживающие всеобщего презрения. Сталину серьезно мог помочь не Каганович, а Зиновьев. Сложись его судьба по-иному, мы бы жили в другом государстве. Путь Зиновьева в лабиринтах участи так же трагичен, как путь Гиммлера: светлый луч, тонущий в жестких бюрократических структурах.

– Поразительно! – Штаубе чистил яблоко перочинным ножом.

– Никто из этих индюков не позволил себе протянуть руку направо, коснуться надежного плеча, посоветоваться! Что это, ебена мать? Эгоизм или страх?

– Обтростон, – ответил Ребров после непродолжительного раздумья.

Поезд стал тормозить, за окном замелькали огни города.

– Свердловск, – Штаубе посмотрел в окно.

– Вы и здесь были?

– Ни разу! – засмеялся Штаубе, – 66 лет потребовалось, чтобы доехать! Вот вам и Россия! Давайте выпьем за это!

– За дорогу, длиной в 66 лет?

– За нее! – Штаубе достал из рюкзака бутылку водки, стал открывать. – Мне всегда нравились эти сумасшедшие российские расстояния. Они как-то… возбуждают, правда?

– Меня наоборот – угнетают. Кстати, Генрих Иваныч, вы смотрели по полосе?

– А как же! Еще утром, когда вы умываться пошли. Конус в допуске.

– Сколько?

– 4, 7. Корень не виден.

Ребров удовлетворительно кивнул, пододвинул стакан:

– Что ж, в таком случае и выпить не грех.

В 9.12 стуком в дверь разбудила проводница. Ребров открыл, она вошла, поставила на стол чайник и стаканы:

– С добрым утречком! Что ж вы Омск проспали? Там на перроне такая торговля шла, рехнуться можно! Шапки волчьи по сто рублей, платки пуховые всего за четвертной, валенки белые… как с ума посходили! Вот что снимать надо!

– Ничего, в другой раз… – хрипло пробормотал Штаубе, поднимая с пола протез.

– А это что за река? – Сережа посмотрел с верхней полки.

– Иртыш.

– А почему она не замерзла?

– Течет быстро, поэтому и не замерла. Я через полчасика вам еще чаю принесу.

Она вышла, громко хлопнув дверью.

– Как здесь топят жарко! – Ольга откинула одеяло, потянулась.

– Жар костей не ломит, Оленька, – сидя на диване, Штаубе налил в стакан чаю, отхлебнул. – Ах, славно.

Ребров оделся, достал свой «дипломат», открыл, понюхал пакет с частью груди Леонтьева.

– Что, протухла? – спросил Штаубе.

– Нет. Все в порядке, – Ребров убрал «дипломат», взял полотенце, тюбик с пастой, зубную щетку. – После завтрака бросим на малой разметке. Сережа – разводящий.

Обедали в полупустом вагоне-ресторане. В ожидании десерта Ольга раскладывала на столе пасьянс «Могила Наполеона», Ребров курил, глядя в окно, Сережа вертел кубик Рубика, Штаубе читал вслух из «Князя Серебряного»:

Множество слуг, в бархатных кафтанах фиялкового цвета, с золотым шитьем, стали перед государем, поклонились ему в пояс и по два в ряд отправились за кушаньем. Вскоре они возвратились, неся сотни две жареных лебедей на золотых блюдах. Когда съели лебедей, слуги вышли попарно из палаты и возвратились с тремя сотнями жареных павлинов, которых распущенные хвосты качались над каждым блюдом, в виде опахала. За павлином следовали кулебяки, курники, пироги с мясом и с сыром, блины всех возможных родов, кривые пирожки и оладьи. Обед продолжался. На столы поставили сперва разные студени; потом журавлей с пряным зельем, рассольных петухов с инбирем, бескостных уток и куриц с огурцами. Потом принесли разные похлебки и трех родов уху: курячью черную и курячью шафранную. За ухой подали рябчиков со сливами, гусей со пшеном и тетерок с шафраном. Отличились в этот день царские повара. Никогда так не удавались им лимонные кальи, вечерние почки и караси с бараниной. Хороши и вкусны были также зайцы в лапше, и гости, как уже ни нагрузились, но не пропустили ни перепелов с чесночною подливкой, ни жаворонков с луком и шафраном.

– Вот так, Ольга Владимировна. А вы говорите – неплохая кухня.

– Не сложилось, – Ольга стала собирать карты.

Официантка принесла кофе и засохшие пирожные. Ребров сразу расплатился, дав рубль на чай.

– Об это зубы сломаешь, – Ольга откусила от пирожного и выплюнула.

– Раздадите нищим на полустанках, – зевнул Штаубе.

Поезд стал тормозить.

– Это Новосибирск, – Ребров взглянул на часы. – Надо бы выйти воздуха глотнуть.

– Я – спать, – Штаубе встал, опираясь на палку.

Вернулись в купе, Штаубе лег с книжкой, Ольга, Ребров и Сережа оделись и вышли на перрон.

– Холодно как! – Сережа прижался к Ольге.

Проводница стояла рядом, лузгая семечки:

– Разве ж это холодно? Всего 28 градусов. Холодно, когда под сорок.

К ней подошел мужик в драном полушубке:

– Хозяюшка, продай водки.

– Мы водкою не торгуем, – сплюнула она шелуху.

– Тридцатник дам.

Она отвернулась. Мужик отошел, скрипя валенками. К проводнице подошел дед в ватнике, развязал холщовый мешок:

– Ну-к, милая, глянь-ка!

В мешке лежала свиная голова.

– Сьтюдню наваришь – до масленицы не съядишь! – улыбался дед.

– Когда резали? – проводница потрогала голову.

– Завчера. Бери с мешком на здоровье.

Проводница подумала, вынула из кармана бутылку водки и дала старику.

– Ну и вот! – он спрятал ее за пазуху и отошел.

– Стоянка – пятнадцать минут! – проводница подмигнула Сереже, подхватила мешок и полезла в вагон.

– А вокзал ничего, – Ольга смотрела на здание вокзала, – лучше, чем у нас в Норильске. Зайдем?