Чтение онлайн

При виде его солдаты замерли, потом откликнулись дружным стоном - словно ветер в травах прошелестел. Брови Паллантида тоже полезли вверх, но вдруг, усмехнувшись, он наклонился с седла, взял камень из рук гвардейца и небрежно сунул за пазуху.

– Подделка! Все в порядке, парни, нечего пялить глаза. Наш зингарский рыцарь просчитался… Всего лишь подделка! Истиный талисман в королевской сокровищнице.

Вздох облегчения пронесся в толпе гвардейцев и стражников; одни засмеялись, другие шипели сквозь зубы проклятья в адрес Каборры, нергалова отродья. Рыцарь из Зингары был раздавлен; опустив голову, ссутулив плечи, он стоял среди солдат, впервые в жизни чувствуя, как жгучие слезы гнева выступают на глазах. Все пропало, все! Все пошло прахом! И горделивые мечты, и надежды на награду! Быть может, и талисман - подделка, как сказал аквилонский пес… Быть может, обманул-таки проклятый кхитаец! Но зачем?

Нагой и безоружный, стоял Каборра среди насмешливых врагов. Они даже не собирались вязать его.

– Куда меня?
– Он поднял голову и поглядел на Паллантида.

– Сначала - к одному искуснику и умельцу, желающему потолковать с тобой. А там - как король решит… За ребро и на крюк, или в Железную Башню, к твоему приятелю сиру Лайоналю.

– Я никуда не поеду!
– вскинулся зингарец, собрав остатки былого высокомерия. Но вместо ответа Паллантид лишь пнул его сапогом, отвернулся и направил коня на север, к Тарантии, аквилонской столице. Черные Драконы с проклятьями водрузили пленника на лошадь, привязали ноги к стременам и двинулись вслед за Паллантидом. Звезды над головой Каборры стали меркнуть, горизонт на востоке посерел, потом налился розовым светом; вставало солнце, и ослепительный его зрачок заставлял Иштар закрыть свои звездные очи.

…Мерно покачиваясь в седле, Паллантид, капитан Черных Драконов, размышлял о том, что еще до вечера успеет отвезти беглеца к шемиту - особенно если не заезжать в Тарантию, а обогнуть город с юга, по окружному тракту, соединявшему все торговые дороги. Но как быть с камнем? Он почти не сомневался, что Каборра вез подделку, раздобыв ее то ли у хитроумного Минь Сао, то ли еще у кого. И, по зрелом размышлении, решил оставить камень у шемита - вместе с пленником, коего тот собирался допросить.

По склонностям своим и характеру Сирам Авортиан Чандра Паландарус, родившийся некогда в Эруке, являлся великим жизнелюбцем. Его не интересовала власть, и он никогда не пытался возвеличиться над людьми; он рассматривал власть как лишнюю и ненужную обузу и не понимал, почему многие столь жадно домогаются ее. Другое дело - благополучие, достаток и богатство; богатство помогало исполнять все прихоти и причуды, вкушать любые удовольствия, коими жизнь могла одарить человека. Надежный кров над головой, хорошая одежда и пища, вино, дорогие блюда и кубки, красивые статуи, ароматные цветы, яркие мягкие ковры, женщины… Впрочем, после сорока женщины уже перестали привлекать Сирама; вместе с былой стройностью он потерял к ним всякий интерес. Теперь он рассматривал женщин, обитавших в его доме, как ценный предмет обстановки: изящны, прелестны и пригодны для чесания пяток и завивки бороды. Все остальное мужчины делали лучше женщин - лучше стерегли его покой, лучше присматривали за садом и лучше готовили.

Однако, обладая умом быстрым и изощренным, Сирам не мог довольствоваться лишь теми радостями, что приносили ему обильные трапезы, расслабляющий покой массажа, аромат цветущих яблонь или лицезрение сосудов из фарфора и хрусталя, чьи совершенные формы напоминали женские бедра и грудь, но были неизмеримо приятней для взгляда. Все это тешило и развлекало его, но вкус жизни придавали загадки и тайны, позволявшие прикоснуться к судьбам других людей и узнать нечто новое, то, что скрывалось в глубине и могло служить пищей для проницательного ума. Сирам был любопытен, но не одно лишь любопытство заставляло его погружаться в бездны чужих тайн; разгадывание секретов, распутывание хитрых клубков, сплетенных из нитей человеческих судеб, являлось его страстью. Тем более, что за подобные вещи ему платили. Неплохо платили; достаточно, чтоб содержать дом с тремя десятками слуг и многочисленных помощников в иных странах, снабжавших Сирама сведениями.

В дела сильных мира сего Сирам предпочитал не соваться - не только потому, что это грозило множеством опасностей, но и по другим причинам. По собственному своему разумению и воле богов он всегда старался отделить правого от виноватого, обиженного от обидчика, ограбленного от грабителя; но среди королей и князей обидчиками и грабителями являлись почти все, и трудно было найти монарха, не замешанного в какую-нибудь темную историю. Действовать в их пользу Сирам не желал, отдавая предпочтение тем клиентам и преступникам, среди коих можно было все-таки отделить зло от добра. К счастью, их хватало, так как в мире не переводились грабители и воры, отравители и убийцы, неверные жены и мужья, колдуны, наводящие порчу на добрых людей, разбойники, игроки и мошенники. Случались и с ними неприятности, ибо нельзя достать мед из улья и уберечься от пчелиных укусов, но Сирам содержал немало помощников и слуг, ограждавших его от риска и мести уличенных преступников.

Все они служили хозяину не первый год, все были смекалистыми парнями, умевшими смотреть и слушать, а также пересказать хозяину увиденное и услышанное. Что касается самого Сирама, то он только размышлял, не опускаясь до таких низменных занятий, как подслушивание и подглядывание. Впрочем, его вес и размеры служили препоной для любых активных действий, кроме купания в бассейне и ежедневных семикратных трапез.

Сейчас он покончил с первой: свиные уши, вымоченные в красном вине, фруктовый пирог, говядина по-бритунски, мед с горных карпашских лугов, смешанный с туранскими орехами и поджаренными в масле тестяными шариками, кувшин охлажденного кисловатого вина из Пуантена. Вино и еда пробудили жизненные соки, питавшие кровь и мозг; теперь Сираму думалось легко, так как заботы желудка его до времени не тревожили.

Прежде всего он поразмыслил над тем, желает ли взяться за это дело. С одной стороны, его вмешательство явилось бы нарушением правил, согласно коим владыки не рассматривались в качестве клиентов. Но с другой… С другой интуиция и разум подсказывали ему, что в данном случае надо сделать исключение. Имея в Тарантии свои глаза и уши, Сирам многое знал об аквилонском короле и не мог отнести его к числу неправедных властителей, виновных не в тот, так в другом. Этот киммерийский варвар совершил по крайней мере одно полезное для державы деяние - сверг с престола прежнего короля, развратника и пьяницу Немедидеса. И, захватив трон, он правил строго, но справедливо! А после мятежей гандерландских и тауранских баронов, после Немедийской войны, случившейся восемь лет назад, он даровал стране процветание и покой. Столь полный покой, что Сирам, выбирая место, где ему хотелось бы скоротать старость, решил поселиться в окрестностях Тарантии. В самом деле, тут его никто не тревожил, и потому он чувствовал некий долг благодарности перед аквилонским королем.

Имелись и другие обстоятельства, которые тоже надо было учесть. Во-первых, в произошедшем владыка Конан являлся обиженной стороной, а помощь обиженным - особенно за хорошую плату - угодна богам; во-вторых, любопытство Сирама было возбуждено, и он чувствовал, что не сумеет справиться со своими мыслями: волей-неволей его раздумья обращались к магическому талисману, к послам, несомненно желавшим им завладеть, к черному магу, обитавшему то ли в самой Тарантии, то ли вблизи городских стен. Наконец, была и третья причина: Конан относился к числу тех владык, которым не так-то просто отказать. Об этом Сирам знал раньше, а вчера понял со всей определенностью; и теперь, обдумывая свое решение, уверился, что выхода нет - он должен взяться за это дело.

Собственно, уже взялся, подумал он, взглянув на солнце. После обеденной трапезы - четвертой, согласно его дневному распорядку, - королевские воины должны привезти трех послов; затем, ближе к вечеру, доставят кхитайца, а там явится и Альяс с подручными и свежими новостями. Толковый парень этот Альяс, мелькнула мысль; стигийский алфавит в обратном порядке перескажет и не собьется…

Сирам снова посмотрел на солнечный диск, до половины поднявшийся над садовой стеной, и опустил веки. В тишине, тепле и покое думалось ему хорошо.