Сердце матери
Шрифт:
У детей известие о моей новой схеме лечения не вызвало особого энтузиазма, но они хорошо отреагировали на сообщение о том, что будут ночевать у Сесилии и Мелинды, — они поняли, что так нужно. Я не скрывала от них неудачи первой химиотерапии, но оставалась оптимистично настроенной. Дети сделали вывод, что выздоровление их мамы займет чуть больше времени, чем предполагалось ранее, и безропотно повиновались, как обычно и делали. Единственная проблема заключалась в том, что у Мелинды не было возможности оставлять их у себя на ночь. Ситуацию разрешил Союз борьбы с раком, представляя мое дело в суде согласно защите прав матери и ребенка. Я знала о существовании Союза с самого начала болезни. В больнице Фонтенбло в начале июня меня навестила Иветта — энергичная, внимательная женщина. Она рассказала мне об этой организации и проведывала меня каждый раз, когда приезжала в отделение онкологии. Она непременно интересовалась, чем они могут помочь мне. Когда я рассказала о своей тревоге относительно присмотра за детьми, она сделала несколько телефонных звонков, и два дня спустя проблема была решена.
Второй этап моего лечения начался в среду в начале августа. Программа была разработана хорошо. Первый день лечения был посвящен гидратации: в течение всего дня с помощью перфузионной установки в мои почки вводили воду. Я могла вставать благодаря аппарату «Медор», следовавшему за мной, как собака. И это хорошо, так как я бегала в туалет по пятнадцать раз в день. На второй день медсестра начала с того, что ввела лекарство, действие которого было направлено на предупреждение побочных эффектов. На третий день меня оставили в больнице для обследования. Меня отпустили во второй половине дня, около четырех часов, снабдив «бутылкой с соской». Это была наполненная газом емкость размером с детскую бутылку с соской, которую закрепили вокруг моей шеи и которая свисала на живот, в течение пятнадцати часов медленно вводя лекарство в мое тело. Медсестра пришла домой в воскресенье утром, чтобы снять ее. После этих сеансов я отлично себя чувствовала, не было никаких особенных симптомов, вот только усталость… Я знала, что такое физическая и что такое моральная усталость, но эта усталость было абсолютно новой для меня. Она охватывала меня, не давая возможности сопротивляться. В глазах пекло, и если я, надеясь на облегчение, закрывала их на две-три секунды, моя голова тотчас откидывалась назад и я погружалась в сон. У меня было лишь одно желание: проспать все выходные. Жюли и Матье могли остаться у Сесилии, но Мелинда приводила Тибольта и Марго в пятницу вечером. На выходных смену принимала Жислен, чтобы я могла отдохнуть. Со мной была только Марго, иногда оставался Тибольт: старший сын всегда был привязан ко мне больше остальных детей и плохо переносил разлуку. Я забирала детей в воскресенье, во второй половине дня, как следует отдохнув. Для них это все казалось немного странным, но они не жаловались. Более того, они привыкли ночевать у друзей.
Август прошел очень быстро. В сентябре дети отправились в школу: Жюли в шестой класс, Тибольт в СЕ2 класс, Матье — в старшую группу детского сада. Что касается Марго, то я устроила ее в ясли на два дня в неделю. Химиотерапия продолжалась. Она была все такой же утомляющей, но я уже привыкла. Я потеряла много волос. Во время первого курса лечения они были средней длины. Я обрезала их в начале второго этапа, тогда они были очень густыми. Постепенно я стала замечать, что с каждым мытьем теряю около горсти волос. Тогда я решила мыть голову раз в неделю и аккуратно промокала волосы полотенцем, вместо того чтобы тереть. В конце концов я отправила расческу в изгнание… Я была очень внимательна к себе, поскольку боялась обзавестись проплешинами. Мне повезло: за два месяца я утратила только объем, что оказалось совсем нестрашно, поскольку волос у меня было много. Потом они начали отрастать. Я не сомневалась, что скоро наступит выздоровление.
9
ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА
После двух месяцев лечения и пяти госпитализаций, из которых состоял второй курс химиотерапии, доктор Пико снова назначил мне компьютерную томографию. В тот день, в пятницу, 24 октября, я не могла дожидаться результатов: мне нужно было попасть домой, до того как из школы вернутся дети.
В понедельник, не испытывая особого беспокойства, я позвонила доктору Пико, чтобы узнать новости. Он был немногословен:
— Вам нужно ехать в Сальпетриер к профессору Веллану.
В следующую пятницу за мной приехала машина «скорой помощи». Сначала меня высадили возле больницы Фонтенбло, где я забрала результаты томографии, которые следовало показать профессору Веллану. Мне вручили большую папку, на которой черными чернилами было напечатано мое имя: «Мари-Лора Мезоннио». Сидя на переднем сиденье машины, я смотрела на дорогу и не могла думать ни о чем другом, кроме как о результатах обследования. Я прошла два курса химиотерапии, первый из которых был неудачным, и хотела знать, как обстоят дела со вторым. Не выдержав, я просмотрела содержимое папки. В ней находилась пачка огромных листов и снимков, в которых я ничего не понимала. А потом из нее выпал небольшой белый конверт. Нам предстояло ехать еще час, и я сомневалась в том, что смогу дождаться прибытия в Сальпетриер, чтобы узнать, что в нем содержится. Меня волновало то обстоятельство, что конверт был запечатан. Я взглянула на Жоэль, своего шофера. Обычно меня сопровождала Розелин. Я плохо знала Жоэль и сомневалась, стоит ли говорить о том, что меня беспокоило, но не могла больше молчать.
— Мне не нравится этот конверт.
— …
— Я его открою, ты не возражаешь?
— О нет, Мари-Лора! Этот конверт предназначен не тебе.
— Но ведь речь идет о моем здоровье! Я имею право увидеть заключение, правда?
— Да, но конверт запечатан, и на то есть свои причины.
— Да, ты права. Я его открываю.
Я открыла конверт и вытащила из него лист бумаги, который лихорадочно развернула. Я попыталась понять, что там написано, но взгляд постоянно натыкался на медицинские термины. Внизу я увидела заключение:
«Многочисленные вторичные локализации опухоли в легких. Появление новых вторичных локализаций в печени с левой стороны, а также вторичная позвоночная локализация с частичным проникновением в центральный канал позвоночника».
— Я обречена.
Жоэль взглянула на меня, лицо ее стало мертвенно-бледным. Я даже не заметила, что сказала это вслух, слова вырвались сами собой. Я не поняла и половины, но знала, что «вторичный» означает появление новых проблем. Все началось с опухоли, которая, очевидно, размножилась, затронув легкие, если я все правильно поняла. Кажется, и позвоночник затронут… Это могло означать лишь одно: если опухоль не уменьшилась, а наоборот — распространилась на другие органы, значит, второй этап химиотерапии тоже не дал результатов. В машине повисло молчание. Меня охватил страх, поэтому я решила пошутить, чтобы снять напряжение:
— Похоже, пора готовиться к похоронам. Со всеми этими сеансами химиотерапии я даже не знаю, когда найду на это время.
— …
— Не смотри на меня так, Жоэль. Во всем этом есть и положительная сторона: мне надо подумать о наряде, если я хочу выглядеть красивой в свой великий день!
Женщина принужденно рассмеялась, но главное, что она все-таки рассмеялась. В данный момент я не могла ни о чем думать; я просто хотела избавиться от страха, зарождавшегося внутри. Нужно говорить ерунду, чтобы поднять настроение. Мое же настроение оставляло желать лучшего… Добравшись до больницы Сальпетриер, я с непроницаемым выражением лица вошла в кабинет профессора Веллана и протянула ему толстую папку. Он принялся внимательно исследовать ее содержимое, снимки и записи, и даже не заметил, что в ней не хватает конверта, который оставался у меня в сумке. Но поскольку он был компетентным специалистом, ему не потребовалось заключение, чтобы понять то, что он видит. Он поднял голову и сказал:
— Мадам Мезоннио, боюсь, что опухоль не операбельная. Она очень крупная.
— …
— Сейчас еще рано говорить о чем-то. Сначала я должен обсудить с коллегами все возможные варианты.
Я слушала не перебивая. Я была обречена, и мне было интересно, скажет он об этом или нет. Профессор Веллан ничего больше не сказал, ограничившись обещанием связаться со мной, чтобы предложить новый вариант лечения.
Жоэль, чувствуя себя страшно неловко, отвезла меня в Пюизо. По дороге назад я была менее разговорчивой. Высадив меня возле дома, она поспешно попрощалась, расстроенная моим хмурым выражением лица. Да и у меня не было желания разговаривать — шок был чересчур велик. Вечером я пришла к Кариму, у Марго был отит. Во время приема он ни словом не обмолвился о результатах томографии. Но я знала, что Карим в курсе: он получал результаты обследований в тот же день. Когда он принялся выписывать рецепт для Марго, я сказала:
— Да уж, хорош же ты!
— О чем речь?
Не обращая внимания на его ошеломленный вид, я достала из сумки конверт и положила его на стол.
— А это что такое?
Карим побледнел и растерянно смотрел на меня, ничего не говоря.
— Когда ты узнал обо всем, Карим?
— Несколько дней назад.
Бедняга! Он едва произнес эти слова. Он не осмеливался даже дышать.
— То, что я узнала из этой бумажки, означает одно: мне надо готовиться к похоронам.