Чтение онлайн

— Без четырех.

— Чего без четырех?

— Идем, идем!.. — И Еленка быстро зашагала вперед. Потом вдруг свернула с шоссе, остановилась на опушке леса и повернулась лицом к Ивацевичам. Лицо ее стало напряженным, будто она видела что-то сквозь деревья и хаты поселка.

— Ты что? — спросил Коля.

— Т-с-с-с… — Еленка взяла его за руку. — Вот сейчас…

Коля тоже посмотрел в сторону Ивацевичей, но ничего особенного не заметил.

Еленка снова взглянула на часы.

— Минута лишняя… Может, что не так. — Глаза ее стали тревожными. — Слушай, Коля, слушай.

Они постояли еще немного, вслушиваясь. Но кругом стояла сонная тишь, только где-то тихо журчал ручей да весело заливалась какая-то птаха.

— Ты ничего не слышишь? — тихо спросила Еленка.

— Ничего…

— И я ничего… — В голосе Еленки прозвучали огорчение и досада. Но вдруг лицо ее посветлело. — Смотри, смотри…

Коля взглянул на поселок. Там, над самым центром, заклубился сизый дым. Он быстро густел, становился черным, и в нем показались неяркие языки пламени. Еленка смотрела на этот дым как зачарованная.

— Пожар! — сказал Коля.

Еленка засмеялась. На лице ее и в серых глазах будто заиграл отблеск далекого пожара. И только сейчас Коля понял причину ее волнения, когда они проходили с лукошком мимо солдат. Понял, зачем Еленка ходила в управу.

Да если бы мальчишки всего света сейчас смотрели на него с насмешкой, он все равно взял бы Еленку за руку и пошел с ней по шоссе, гордо подняв голову! И пусть смеются, пусть обзывают женихом. Что они понимают? Разве знают они, какая это девчонка — Еленка!

Но мальчишек не было. И он не взял ее за руку только буркнул:

— Ловко ты их…

И они пошли дальше.

Комендант Штумм удвоил караул возле избы, в которой жил, обвязал голову полотенцем и лег в постель. Собственно говоря, голова у Штумма не болела, от нервного потрясения у него схватило живот. Так бывает с медведями, если их неожиданно напугать. Но живот — под одеялом, его не видно, а обмотанная полотенцем голова — другое дело, тут уж никто не посмеет усомниться в болезни.

Штумм был напуган не на шутку. До сих пор партизаны были для него тенями далеких лесов, силой, почти неосязаемой и легендарной. Где-то на дорогах взрывались машины, в госпиталь привозили подкошенных внезапной автоматной очередью солдат, сгорало подготовленное к отправке в Германию зерно, с исковерканных железнодорожных рельсов, становясь на дыбы и сбивая друг друга, летели под откос вагоны. Но все это было где-то там, далеко, оно раздражало, бесило, но не вызывало страха.

И вдруг — взрыв в управлении войта. Какой-нибудь десяток шагов отделял самого Штумма от смерти. Какое счастье, что старосты немного запоздали и старик Козич прибежал за ним и за Вайнером не в двенадцать, а в половине первого…

Кто-то толкнул стул в соседней комнате. Штумм вздрогнул и судорожно сжал рукоятку пистолета. В дверь постучали. Штумм облизнул губы, но не ответил. Дверь, скрипя на ржавых петлях, отворилась. На пороге стоял Вайнер.

Штумм вздохнул и торопливо сунул револьвер под подушку. Вайнер несколько секунд смотрел на коменданта в упор, не скрывая презрительной насмешки, потом, плотно затворив дверь, молча прошел по комнате и остановился у окна. За мутными от грязи стеклами он увидел множество низких пеньков: комендант приказал вырубить сад, чтобы лучше просматривать местность.

Штумм следил за гостем, не поворачивая головы, кося воспаленными глазами.

Вайнер достал из кармана носовой платок, вытер ладони и, не оборачиваясь, спросил:

— Вы не забыли, что сегодня торжественные похороны невинных жертв, павших от рук бандитов?

Штумм издал неопределенный звук.

— Надеюсь, вы будете присутствовать?

Штумм приподнялся на локте. Под грузным телом хрустнули пружины матраца.

— Я — болен. У меня — голова…

— Сегодня тепло и сухо… Свежий воздух вас вылечит!

— Но у меня еще и желудок… — сказал Штумм упавшим голосом.

Вайнер резко повернулся и посмотрел холодным, не предвещающим ничего доброго взглядом. Штумм осекся и умолк.

— Я жду вас через тридцать минут. — Вайнер стремительно прошел к двери, открыл ее и бросил с порога через плечо: — Или я пошлю вас лечиться на восток!

Дверь коротко взвизгнула.

Штумм откинулся на подушки. Его трясло от бессильной злобы. Потом он сел на кровати и прорычал на закрытую дверь:

— Ублюдок!

Но Вайнер этого не слышал. Он шагал к себе в сопровождении двух автоматчиков. Редкие прохожие торопливо перебегали на другую сторону и жались к заборам. Но он не замечал их. Сегодня он волей-неволей вынужден был сообщить своему начальству о взрыве в управлении войта… И потом, расшифровывая ответную радиограмму, долго кусал губы от злости и досады… В радиограмме был выговор.

Черт с ним, с выговором! Надо действовать решительней. Надо нападать, не давать партизанам покоя ни днем, ни ночью. Окружать. Громить. Жечь. Все уничтожать на своем пути. Надо вселить в людей ужас!

Хорошо, хоть наконец поняли и в Германии, что пока не уничтожены партизаны — порядка не будет! О! Вайнер с партизанами расправится. Он разработает методы борьбы с ними, и имя его прогремит на всю Германию!

Через тридцать минут Штумм явился к Вайнеру.

Похороны трех старост должны были быть пышными. Население оповестили о них заблаговременно. Был вызван военный оркестр из Барановичей. Заказаны нарядные гробы. Подобраны упряжки лошадей.

Сразу после похорон там же, на кладбище, Вайнер предполагал расстрелять на глазах у всех девять человек из числа «подозрительных», схваченных тотчас после взрыва. Вина «подозрительных» не была доказана, но это не имело существенного значения. И пышные похороны и расстрел должны были показать величие власти и послужить грозным предупреждением всем, кто попытается выказать ей неповиновение.