Чтение онлайн

— Давай, Яшка. — Миша взял сахар и сказал, строго нахмурив брови: — По инструкции сахар надо хранить отдельно от махорки в хрустальном сосуде, именуемом в простонародье сахарницей… Милости прошу к столу. — Он широким жестом указал на дощатый ящик, где будто по волшебству появились жестяные кружки и большой эмалированный чайник с черными опалинами на зеленых боках. — Чай с острова Цейлон еще не подвезен. В Индийском океане свирепствуют пассаты и муссоны. Но есть клюква отечественного урожая…

Коля улыбнулся. Он почувствовал себя спокойно в просторной теплой землянке, среди друзей. Первое ощущение неловкости пропало. Он без стеснения взял крохотный кусочек сахару и кружку с кипятком. Кружка обжигала губы.

Еленка от чая отказалась. Не торопясь, передала она подрывникам Колин рассказ.

— Ты не унывай, — сказал Петрусь, обращаясь к Коле. — Подрастешь — придет и твой черед.

Коля обиженно поставил кружку на стол.

— Не буду я вашего чая пить.

— Это почему? — спросил Миша.

— Не буду — и все, раз вы заодно с комиссаром.

— Чудак! — сказал светловолосый, который дал сахар. — За чем дело стало? Оружие изучить? Пожалуйста… Давай знакомиться. Яша. — Он протянул руку. Коля пожал ее. — Это не дело, такого парня маленьким называть. Они не разбирают — большой или маленький. Если б он в Ивацевичах попался, его расстреляли б? Обязательно. Так за чем же дело стало? Надо ему помочь изучить оружие. Потом и комиссара можно будет уговорить.

— Правильно, — поддержала Еленка.

— Ладно. — Петрусь поднялся, поставил баян, подошел к оружию и взял свой автомат. — Начнем с этого. Ты как смотришь, Миша?

Миша кивнул:

— Автомат, пулемет, гранаты… Пусть овладевает… Ты не беспокойся, Гайшик, мы тебя комиссару в обиду не дадим.

В дверь просунулась чья-то голова в меховой ушанке.

— Командир здесь?

— Здесь, — ответил Миша.

— Быстро в штаб.

— Иду.

Голова скрылась. Миша надел полушубок, шапку и вышел. Подрывники молча следили за каждым его движением. В землянке стало тихо.

— Он — командир? — шепотом спросил Коля Еленку.

За нее ответил Яша.

— Командир особой комсомольской диверсионной группы подрывников.

Коля исчезал из семейного лагеря чуть свет и возвращался, когда все в землянке, кроме Ольги Андреевны, уже спали.

Ольга Андреевна сидела на нарах возле остывающей печки и ждала сына, сердилась на него, готовилась отругать. Мальчишке еще и пятнадцати нет, а шатается где-то с утра до ночи! Может, он голодный? Может, мерзнет в лесу? Может, на фашистов наскочит? Или сломает ногу? Или заденет его шальная пуля?.. Да мало ли тревог у матери!

Сын подрастает, становится юношей, мужчиной, появляется упрямая складка меж бровей на светлом высоком лбу, жестче становится взгляд, раздвигаются плечи, грубеют ладони, над губой темнеет пушок — бриться пора, а для матери он все еще ребенок. Давно ли качала в люльке? Давно ли носила на руках, кормила с ложки, зашивала разодранные на соседском заборе штанишки? И тревожилась, тревожилась, тревожилась.

Видно, материнская тревога рождается вместе с ребенком и живет до последнего дыхания матери.

Ольга Андреевна слышала скрип шагов, открывалась дверь, клубился пар, входил сын. И не поворачивался язык ругать его. У Коли было усталое лицо с воспаленными, будто заплаканными, глазами, непривычно ожесточенный взгляд. Он счищал еловой веткой снег с валенок, снимал шапку, полушубок. И делал все это как-то по-новому, неторопливо, по-мужски.

Ольга Андреевна молча снимала с печки алюминиевую миску с постным супом. Подавала деревянную ложку. Коля хлебал нехотя, задумчиво. Съест несколько ложек, поблагодарит и лезет на нары. Сразу видно — намаялся.

Как-то погладила Ольга Андреевна его светлые волосы. Он вдруг съежился от этого ласкового прикосновения, замер, потом уклонился в сторону и сердито глянул на мать:

— Не надо… Не маленький.

Разве могла она понять, что ему не до ласки, что он сегодня уже не тот, что был вчера. Сердце его ожесточилось, только две силы жили в нем — любовь и ненависть. Любовь к этим людям в землянках, к обгоревшей девочке, к старику, у которого плохо ходят ноги, к Варваре и ее ребятишкам, к сотням, тысячам, миллионам людей и к родной, измученной земле. А рядом встала ненависть. Жгучая, непримиримая ненависть к фашистам. Только эти две силы жили в его сердце.

Когда он на морозе упрямо разбирал и собирал старенький «максим» и пальцы прилипали к металлу, он не замечал боли. Ему становилось жарко — он ел снег, и простуда не брала его. Он вместе с другими таскал бревна для новых землянок, валил деревья, рыл мерзлую землю, которая звенела, как железо, от удара лопаты, — и не чувствовал усталости. Только по ночам ныла натруженная спина. Да снились холодные полосы рельсов и взлетающие на воздух эшелоны врага. Он стрелял из автомата в ненавистное лицо Козича, а тот елейно улыбался и не хотел падать… И Коля скрипел зубами от гнева и обиды.

Внимание его обострилось. Каждое событие в лагере и вне его воспринималось, как что-то большое и значительное, обжигало радостью или горем.

Обгоревшая девочка перестала кричать. Она умерла Это случилось поздним вечером. Вдруг наступившая тишина болью отдавалась в душах. Девочка умерла, а людям все еще слышался приглушенный землянкой, то нарастающий, то стихающий крик. Так никто и не узнал, как звали эту девочку.

Ее хоронили на следующий день. В верхушках деревьев выл ветер, бросал в лицо колючую снежную крупу.