Серебро, Вегин Петр Викторович

Серебро

на обложку

Вегин Петр Викторович

Шрифт:

Чудо без рук канувших эр… Мир — это Лувр и 1000 Венер! Все безупречны. Я ошалел: каждая встречная — новый шедевр! Все это глупости. Я не слепой, вижу: безрукости — ни у одной. Все рукотворно. Все на земле трижды покорно твоей пятерне! Эта покорность нас ублажает… Нерукотворности! Руки мешают! Мы ведь не каменные… Молю всех вокруг: вы умейте руками, что умеют — без рук!

Покуда восклицанья я ставил на листках, покуда воскресала безрукость в рукавах, мне женщина писала, писала второпях: «…подумаешь, калекша! Истории грехи… Без рук, конечно, легче. А в две руки? Понять ли вам, мужчинам, что в наши дни нам руки для зашиты безрукости даны. Блукая в трех березках, вминая снежный наст, нас ищете — в Милосских, в нас ищете — не нас. Я понимаю — наши руки коротки, и мы Милосских младше на две руки. В рифмованном апломбе мы с нею не враги, но пусть она попробует Венерой — в две руки!..»

Я представил Ее, еще не найденную, в пещере на острове Милосе. Сколько она прожила под землей? Сколько поэтов лишилось стихов о ней? Под тронами, под топотом воинов, под кандальным звоном рабов она была как зерно, и две — еще существующих — руки в два белых побега тянулись наверх,

и собственной не ведал мир бедноты… И был ее макетом образ чистоты! Здесь меркнет березняк. Ее не переснять. И не зарисовать. Осталось — постигать! Что Кант или Катон? — ораторы благие… Была пещера — ртом, а языком — богиня! Так это твой двойник земной — твои черты — живет во мне, дурит, богиня красоты? Так, значит, это ты сквозь толщу лет и скалы мне ступни обжигала, богиня красоты?!

Молчите, неверы! Я знаю тот клад, где руки Венеры безмолвно лежат! Они суверенны. А рядом лежат с руками Венеры руки солдат?. Так корни деревьев, пошедших на слом, веками вдовеют под материком. Но чтоб не распасться на материки, мир взят в десять пальцев, в две белых руки! Довольно придумывать, советы давать… Не лучше ли руки свои отыскать? Смешны все затеи. Не смейте копать! А если я в землю сойду, то затем, чтоб руки Венеры поцеловать!

1969

Могила Пиросмани

Склоняюсь, Мцхета, к твоему плечу. Я сбился с ног, прошу тебя, как маму, скажи мне: где могила Пиросмани? Могилу Пиросмани я ищу. Ты, лунный медвежонок на бревне, вы, к водопою скачущие лани, где похоронен Нико Пиросмани? — скажите мне. Я сбился с ног. Все спутано. Все скомкано. Как стрелку размагниченного компаса, меня кр ужит. Я ошалел от буден. Могилы нет. И никогда не будет! Художнику могила не нужна! Безденежны, бездомны, безобидны, приставка «без» и в смерти им верна — они бессмертны, — значит, безмогильны! Но если повстречается сирень, вы к ней чело горячее приблизьте, вы знайте — это прорастают кисти художника, худого, как свирель…

1965

Каракумские ритмы

Каракумы, Каракумы… Проклинаем рюкзаки! Мы идем по Каракумам, и за нами ишаки. Нас двенадцать робинзонов, нам плевать на горизонт — в Каракумах горизонты закруглились в колесо! Я обуглился, как ящер или доменная печь, я могу — как спичкой — пальцем саксаула куст поджечь! С миражами нету сладу — в миражах вода бежит… Дайте нам по автомату — расстреляем миражи! Но бубновым барабаном Каракум лежит, багрян. Наши ноги барабанят в этот вечный барабан. И невиданным обманом, миражом в тиши песков поплыла под барабаны эта песня ишаков: «…по Каракумам с грустной думой натощак шагал ишак, шагал, угрюмый, кое-как, пустыня жжет, как сковородка на огне, а по спине гуляет плетка, по спине, вот так веками, ишаками, по пескам возили грузы, доставалось ишакам, меня гоняли, и впрягали, и пешком, и потому меня прозвали ишаком, ах, путь-дорога без дороги нелегка, кто пожалеет хоть немного ишака, на мне, поверьте иль проверьте, столько ран, и бьют по шкуре после смерти в барабан…» Но мы добрались до воды. Мы пили. Нам сводило скулы. И под абстрактным саксаулом легли — ни живы ни мертвы. А я вступил на караул, такой нелепо обязательный. Спит Каракум… Мой нос, как мул, навьючен черными глазами.

1965

Соло на флейте

Я предан, как правда, я холост, как холст, я шарф твой хватаю, как ящеркин хвост, но ты ускользаешь в московское лето, в звенящую клетку — в полуночный дождь, и выслушав всю телефонную ложь, я черную трубку повесил за это! Как любят поэты — не любят поэтов. И в звездных постелях, подобные флейтам, поэты лежат.. Прибеги, принесись, любимая — мой сумасшедший флейтист! Пускай обожжет твои оранжевый рот мой флейтовый, мой фиолетовый рот! Четыре стены четвертуют поэта. Четыре стены, как четыре портрета, с которых сбежала, не ведая риска, натурщица, ящерица, флейтистка…. И выцвела б музыка в седенький волос, но нас выручает наш внутренний голос — он бьется, как в флейте дыханье флейтиста, и льется мелодия чисто-пречисто… Мой внутренний голос — горячая льдинка. Да здравствует тот музыкант-невидимка, который во все неудачи на свете играет на флейте, играет на флейте! А женщина мокрой Москвою идет. Зеленая ящерка… Хвост отрастет… Но ночью ты вместо коричневой флейты сжигаешь одну за другой сигареты…

1966

"Эта женщина далеко-далеко"…

Эта женщина далеко-далеко, этой женщине живется нелегко. Большерукая, как снежный человек, ждет меня она, наверно, целый век. У нее была тяжелая коса, звездной полночью наполнены глаза, от таких вот, от таких вот, как она, было Пушкину и Блоку не до сна. Вот таких рублем задаривал купец — красотою раззадоренный скупец, а ямщик сажал с собой на облучок… Я навек ее глазами облучен! Эту женщину я часто обижал, не сказав ни слова, ночью уезжал, и летела под колеса поездам, как ее слеза — падучая звезда… По планете я мотаюсь как шальной, забываю эту женщину с другой, мне как мальчику прозрачно и легко… Но однажды ради той, что далеко, я всем женщинам планеты изменю, на второй этаж взбегу и позвоню и предстану, словно чудо из тумана: — Здравствуй, мама…

1962

Декабрьская метель

Для дворника беда — дороги занесло, и дворника метла похожа на весло. Шоферу не везет, автобус без дверей по глобусу ползет, как синий муравей. И маленький цыган в дырявом пиджачке стоит как истукан в прохладном кабачке. С кондукторшей до слез флиртует постовой… Циркач, отклеив нос, несет его домой. Татуирован снег протектором колес. А лес, пронзая снег, торчит как рыбья кость. Среди ночных людей жонглирует огнем метель, метель, метель — невидимый жонглер. Прости меня, прости — в метели городской я не могу постичь твой белый гороскоп. Где раньше ты была, где ты была вчера? От снега ночь — бела, метель в ночи — черна. Но это все пройдет, снег дворник уберет, и, рассмешив до слез, циркач приклеит нос. А месяц — краснолик — над городом повис, как петушиный крик — головою вниз…

1970

Итальянские фрески

1. В Риме теней

Риму не спится, Риму неможется, Риму неймется, и Колизей — словно на полном ходу заторможенная карусель! Аппиевой дорогой, сбивая тени рабов, мчатся влюбленные в автомобилях. Спит продавщица цветов, как продавщица цветов в шестнадцатом веке — не различишь, где цветы, где цветочница. Связь между ними не перережут рядом лежащие мокрые ножницы. Кентавром, расчлененным на коня и возницу, под фонарями площади Испании старинный фиакр, фиалками пахнет вода в фонтане Треви, и в каждом, кто в воду бросает монетку, я вижу желанье вернуться к античному, слиться, стать кентавром — как некогда конь и возница. И, сидя на остывшем капитолийском камне, я понимаю Рим нынешний как гипсовую маску, снятую с запрокинутого лица Рима бывшего… Конь и возница. Цветы и цветочница. Рим настоящего — в Риме теней. Чем это кончится? Люди и ножницы. Острые ножницы. Возраст людей…

1-7 8 9 10 11 12 13 14 15