Серебро, Вегин Петр Викторович

Серебро

на обложку

Вегин Петр Викторович

Шрифт:

Миллионы звезд — высоко, только две звезды — глубоко: не упали в душу — вошли, как два взгляда в меня вожгли. Видит око, рука неймет. Я о двух звездах звездочет. Днем втроем мы смотрим с портрета. Я звено между ними, связной. Но никакой нет возможности встретиться, кроме как стать звездой…

1979

Оберег

Подвели к вековой березе, посмотреть велели наверх, где просвечивал красной слезкой древний камешек-оберег. Где взяла ты его, береза? Меж космических вех журавли его, что ли, сбросили? Расскажи, оберег! В 41-м горела Псковщина и стонала святая твердь, но, поруганная и беспомощная, не хотела она умереть. Шла на запад колонна пленная, бабы с девками шли. Где прошли их ноженьки белые — там рдяные цветы взошли. И одна из тех псковитянок упросила конвойных зверей, чтобы ей разрешили оставить на березе ее оберег. Его мама носила и бабушка, а давным когда-то давно — как рассказывал дед — его батюшку уберег на Бородино. Забралась она, светловолосая, на вершину, где соловки, оберег надела березе: «Ты мне родину сбереги!..» Щелкнул немец из парабеллума, и слетела она навек окровавленной птахой белой… А над ней висел оберег. Время к горю радость примешивает. Ты, береза, и ты, человек, не забудем расстрелянных, не забудем повешенных этот страшный наш оберег. Постою у березы, беретик молча скомкаю. Век наперед не снимай, прошу, оберега, чтобы родину оберег. Пусть поют соловьи немыслимо, листопады пускай и снег, и Россия на дереве жизни — красный камешек-оберег.

1978

Ангелина

Не важно, что спина бела, — спиной я к печке прислонился. Ни разу — хоть не застудился — не требовалось так тепла. Труба гудит, дрова трещат, душа отозвалась теплыни. Охотники у Ангелины по-ангельски на печке спят. (А волки пестуют волчат.) — Что, Ангелина, жизнь твоя? — Что жизнь моя? Что было — сплыло… На памяти одно — рубила дрова да эту печь топила, там не дрова — там жизнь моя. (Дом Ангелины — теплый кров застигнутым в ночи метелью. Я здесь живу уже неделю. Отогреваюсь.) — А… любовь? — Пыла любовь… был и залеточка. Пора стояла золотая — ходила я в невестах летчика, счастливая и молодая. Прилетал мой голубочек из-под самых облаков, да военный «ястребочек» отобрал мою любовь… (Вижу фото на стене — молодая, с белым бантом, Ангелина с лейтенантом.) — Не достался мне… Войне… Замерзала, вся душа леденела… Всяко было. Молодость свою сожгла — печку письмами топила. Печку письмами топила, все глядела на огонь, все глядела, как горела моя первая любовь… Ангелина, Ангелина, если б все наоборот! Да судьба неумолима. Печь гудит. И жизнь идет. Ангелина, золотая, жаль, что красок и не взял — я б волшебными цветами печь твою разрисовал, чтобы знала, Ангелина, цвет нездешне голубой, а не только розы дыма над заснеженной трубой!..

1972

Кэтрин Гилмор

В Ольстере, Ольстере, Ольстере девочка родилась. В маму стреляли монстры. Пуля в ней прижилась. Что моя лирика, господи, если такое в Ольстере? После такого со звездами наедине оставаться совестно. Совестно, совестно перед звездными цивилизациями! Что же вы сделали, взрослые, в Ольстере? Было ли это на свете и сколько еще будет, чтоб нерожденные дети мать заслоняли от пули? Вырастет девочка Ольстера, спросит ее любимым: «Что это — оспинка?» — «Нет, это меня убили…» Живи, девчушка, посмертно! Такое в мире бывает, но дети, как и поэты, к счастью, неубиваемы!

1977

Дневники

Ведите дневники, не будьте простаками. Равно как рыбаки, удите дни за днями. Веденье дневника не требует таланта, хотя похоже на гранение брильянта. Не корчите судью над временем вчерашним, пишите жизнь свою, все, что сочтете важным. История души любого человека не может жить в глуши Отечества и Века. Нельзя солгать на час — зачтется все посмертно. Слагаемая часть истории столетья — дневник, где сплетены сильней, чем корни, даты. Во имя седины пишите вашу правду. На чердаке найдут и отряхнут от ныли, прочтут, замрут, вздохнут и скажут: «Люди были…»

1971

Кольцо Маяковского

Выйдешь на Маяковке — капли на проводах, словно цветы в упаковке — женщины в дождевиках. Циркульный Маяковский, как соотносите вы радиусы глобуса и любви? Жил-был, говорят, человечище, авторитетно басил… Да золотое колечко на безымянном носил. Там — более, чем на супружество, болью для губ по бесконечной окружности буквы — ЛЮБ. Читайте, как вас учили: слева — направо, или взгляд уподобьте сверлу, выходит одно — ЛЮБЛЮ… В одном виноват он — колечко такого размера, что из нашего человечества не может носить никто. В таких до сих пор нехватка. На этом я закруглю, поскольку летит по экватору немеркнущее ЛЮБЛЮ.

1974

Начало

Пять градусов тепла. Мимоза в целлофане. Столешников опустошил твой кошелек. Тебя не знают здесь, тебя не целовала фортуна никогда — ты юн и большерост. Столешников? — скорей, по тону перебранки, Скворешников назвать годится, например, так произносят лишь скворцы да итальянки вальсирующее «эль» и праздничное «эр». В искусстве нет чинов и не бывает лычек. Вгони-ка переулку под ребро кинжальную строку — и заработай кличку за нищету и дар — московского Рембо! Мир падок на весну, что кот на валерьянку. Прекрасен твой кортеж — нечесаные псы. Снимай, Столешников, снимай с плеча шарманку— разбухшие от медной музыки часы. Весталка юная в муслиновом Мосторге, неосмотрительно высмеивать любовь — все улицы уже ему целуют ноги асфальтами — сквозь дыры мокрых башмаков. Ты знаешь хорошо — нет Музы кроме Музы. Погасло фонарей дешевое драже. И как бильярдный шар, подрагивая в лузе, просвечивает мир в твоей душе!

1975

Ночлеги у друзей

Судьба поэта, как всегда, заносчива… На раскладушках, надувных матрацах, скитаясь по друзьям в моих мытарствах, какие ночи я провел, какие ночи! Какие сны дарила мне вокзальная скамья! На Белорусском как спалось! Я, видно, проглотил земную ось, иначе бы сломался, разбазарился. И каждый раз, минуя Белорусскую, монетку оброню, чтобы никто, как молодость моя в заштопанном пальто, не просыпался голодно и грустно. Ночлеги у друзей — на стульях и кушетках, на стареньких шинелках, тюфяках… Пускай считают, что мы ходим в чудаках, зато мы светим дальше, чем прожектор. Какой же должен я в себе найти источник света, когда, еще не знача ничего, я спал на письменном столе поэта, укрывшись жарким замыслом его!

1982

Два стихотворения с одинаковым началом

Ночью лежа на спине, лицом к звездам, я понимаю — как я вас люблю, я перекатываю во рту, как дети — карамель, три сладких слова: я Вас люблю, я люблю Вас, Вас я люблю… За что? — если бы меня заставили глотать раскаленные угли, я все равно не сказал бы — за что. У меня не было времени спрашивать себя об этом — так сразу я Вас полюбил. И когда я вижу Ваше лицо со слезинкой на щеке и одновременно с улыбкой, я ничего не могу Вам сказать, потому что не понимаю — Вы теряете улыбку или перестаете плакать, и три слова царапают мою гортань и душу — я Вас люблю. Что еще Вам сказать — Вашей улыбающейся слезинке? Я, наверно, похож на заводную игрушку, повторяющую одно и то же. Может быть, когда-нибудь полюбите и Вы меня. Но сейчас не об этом. Сейчас о том, что, шурша мокрыми от росы джинсами в прожженном звездами свитере, я взбегаю по скрипучим ступеням и в комнате, заваленной черновиками моих стихов и романов, я обнимаю старый, пахнущий листопадом, глобус и повторяю, прижимаясь щекой к Тихому океану: я Вас люблю, потому что нет у меня другой возможности обнять все Человечество, похожее на капризного ребенка, улыбающегося и со слезинкой на щеке, и сказать: «Я Вас люблю. Все будет хорошо. Утро вечера мудренее…»

Ночью, лежа на спине, лицом к звездам, я понимаю, что Галактика мала, как зоопарк, где Лев не трогает Тельца, Стрелец не целит в Козерога И Дева мочит рукава в ручье, прикармливая Рыб… Общайтесь со своими созвездиями, смотрите в них, как в зеркала. Не бойтесь выходить в открытый космос — лежите ночью на спине, лицом к звездам… Я спрашиваю всех земных наместников Неба — куда девается тот свет созвездий, под которым мы рождены? Почему внутри человека темнеет, разве звезды перегорают, как электролампочки? Я видел Человечество — его лицо Прекрасно, звезды изгоняют из души темноту, в левой руке — любимая с детства скрипка. Но смычок, где смычок — почему в правой руке вместо смычка бомба? И ни то, ни другое не бросить. Вместо соло на скрипке — соло на бомбе? Концерт, на который у каждого есть билет? Богу — богово, а бомбе — бомбово? Человечество, сколько вам лет?! Мало музыки в мире — это чувствуют звезды. Музыки мало, потому и покалывает сердца звездный зрачок. На деревьях рек раскачиваются городов человечьи гнезда. Невозможно представить, что не найдется смычок.