Чтение онлайн

А в сентябре пришло время копать картошку. Я весной во время спора с отцом себе на картофельной грядке огородил восемь кустов, и лично за ними ухаживал в целях «демонстрации результата от червяковой земли». На самом деле я все же слегка смухлевал: мало что подсыпал под кусты тот самый «биогумус», так еще и окучил картошку за лето раз наверное пять или шесть. Но все же биогумус сработал знатно: из-под «моих» кустов отец вынул картошки раза в два больше, чем из-под всех прочих. То есть и клубней получилось больше (это все же за счет окучивания, я думаю), но ведь и клубни получились гораздо крупнее!

После того, как урожай был собран, отец в задумчивости сколотил мне еще два десятка ящиков для «зверушек», а когда Алексей с Николаем вернулись из «отпуска за шерстью», они и своим детям по десятку ящиков спроворили. Правда, впрок: уже теперь все даже мои ящики в червячный домик не помещались, так что заселение новых «угодий» откладывалось до следующей весны. И тогда же мужчины решили выстроить еще один «домик», в который до сотни ящиков влезть сможет. То есть они пока лишь решили, так как по «строительству» у них на весну уже очень большие планы сформировались, да и не только у них: вся деревня готовилась к грандиозной стройке. К грандиозной перестройке, а вот что из этого получится я пока не знал. То есть пока не был уверен, что у них хоть что-то из намеченного получится, но ведь если они не попробуют, то я и не узнаю! Так что «в зимний стойловый период» я входил в состоянии напряженного ожидания. И не только я…

Я откровенно удивлялся деревенским мужчинам: они даже не двужильные были, а какие-то многожильные. Честно отрабатывали смену на заводе, затем чуть не бегом домой, там — после быстрого перекуса — отправлялись копать и таскать, трубы измерять и пилить, а ведь трубы-то они простой ножовкой по металлу пилили, у них вообще ничего, напоминающего болгарку, не было. А когда наступала темнота и на улице больше работать становилось невозможно, они валяли не ваньку, а валенки. А ведь это тоже та еще работенка…

Женщины тут тоже какие-то многожильные: раз у мужчин времени на какие-то дела нет, то тогда они за мужчин эти дела делают, буквально не разгибаясь. У нас в доме тетя Настя и тетя Маша теперь валенки почти по полному циклу валяли, только последняя «варка» с окраской и обработка пемзой остались их мужьям. Да и во всей деревне точно так же женщины работали.

А раз у взрослых времени по лесу шастать за грибами стало гораздо меньше, то их заменили уже дети: деревенские мальчишки и девчонки в день теперь раз по пять ходили и притаскивали полные корзины грибов. И сами же их и обрабатывали: что можно — сушили, что нужно — солили, что оставалось — готовили взрослым на обед и ужин. Но кое-что оставалось неизменным: за белым грибом Алексей все равно ходил каждое воскресенье один. Только вот чтобы меньше времени на такие походы тратить, он теперь в лес дальний на велосипеде ездил, причем с Валькой — но дочь оставлял на опушке велик караулить. А еще теперь он не один гриб приносил, много маленьких (то есть все равно больших, но не гигантских) тоже из лесу домой захватывал.

А когда в деревне все поголовно трудятся в режиме бешеных пчелок, то как-то неудобно «от коллектива отрываться», потому я тоже трудился как мог. Мог я, конечно, пока еще довольно скромно, но все же кое-что я был сделать способен! Ну и делал, открыв для себя — еще в июле — очень интересный источник для заготовок. Правда, открытие мне запомнилось надолго, мама умища, вкладываемого мне ремнем через задницу, явно не пожалела — но оно того стоило!

Вообще-то «источник» всем женщинам в деревне был знаком, но он слишком уж далеко от меня находился, аж в Павлово. А летом в Ворсме, в рамках подготовки преобразования поселка в город, вытроили настоящий гастроном, и в нем, как и полагалось для любого советского гастронома, был прилавок, за которым продавались соки в розлив. С большими стеклянными конусами с краником внизу — но, как и в павловском гастрономе, когда сок народ выпивал, там оставались пустые банки, причем трехлитровые. А так как до Ворсмы было-то недалеко…

Так что я. погрузив Марусю в тележку, пошел добывать банки. Банки в соковом отделе тетки-продавщицы продавали людям с удовольствием, ведь тогда им не приходилось заморачиваться с хранением и сдачей тары, а для меня теперь полтора рубля за банку были деньгами в общем-то небольшими. Но кроме денег в деле была ее и «транспортная проблема» — а я, похоже, не рассчитал своих «трехлетних» сил. То есть до Ворсмы-то я Марусю довез, примерно за час — и дорога мне показалась очень длинной. В гастрономе я и сам сока попил, и Марусю напоил, и даже, заплатив еще один полтинник за бутылку, ее соком наполнил «на обратную дорогу». И еще бутылочку уксуса и пакетик перца горошком взял. Вообще-то я хотел купить и пару трехлитровых банок: бабы в деревне говорили, что в магазине их с удовольствием продают чтобы не возиться с отправкой куда-то пустой посуды, но уже поя сестренку соком я сообразил, что такие банки мне просто некуда будет класть: тележка-то Марусей занята! Но мне повезло: когда я сок покупал, продавщица стала открывать новую банку — и открывала она ее очень интересно. Вероятно, у нее кто-то из родни тоже на металлическом заводе работал и сделал ей интересную открывалку: тетка чем-то вроде больших клещей цепляла крышку за боковые ребра и снимала ее с банки целиком!

В общем, почти десяток таких крышек она мне просто так отдала, а я (с Марусей в тележке) зашел в магазин с другой стороны, где располагался «Пункт приема стеклопосуды» и купил пять банок уже литровых. Сложил их в заранее заготовленный мешок, хитро привязанный к спинке тележки, и отправился в обратный путь…

Спустя еще примерно час, когда до Кишкино оставалось еще полдороги, я горько пожалел, что вообще затеял эту авантюру, но нас нагнал какой-то мужик, посмотрел на мою заплаканную физиономию, взял тележку за веревку, а меня на руки — и через пятнадцать минут мы вошли в деревню. Где бегала мать и еще несколько теток в поисках «пропавших детей» — ну а все последующее для меня стало сразу очевидным. И в ожиданиях я не обманулся, а попа у меня не покрылась шрамами скорее всего лишь потому, что Маруся вокруг матери бегала и кричала, что «не надо Вовку пороть, он мне сок купил вкусный!»

Вечером еще с отцом был тяжелый разговор, но он меня пороть уже не стал: решил, что я уже достаточно проникся. А затем мы с ним обсудили «работу с металлом» — и на следующий день он принес мне готовую закаточную машинку. Правда, скепсис у него в глазах не пропал, когда он мне машинку отдавал — но ведь и терка поначалу выглядела фигней какой-то! А еще через день он уже с легким любопытством рассматривал банки с маринованными кабачками. Впрочем, «окончательно поверил в сына» он лишь попробовав продукт где-то через неделю, хотя, подозреваю, все равно поверил не до конца. А в середине августа он принес домой такую же открывалку, как у продавщицы в магазине, два десятка литровых банок, полмешка крышек от них…

Вообще-то лето мне много открытий принесло. Я теперь узнал, как делать печной лак (в четверти кипящего березового дегтя растворить стакан железного купороса — и всё, лак готов), что повторное использование железной крышки вовсе не гарантирует сохранность продукта (к концу августа из заготовленных мною двух дюжин банок в кабачками пять помутнели и из них кабачки пришлось просто выкинуть), а еще то, что в Нижнем на стеклозаводе делают уже крышки стеклянные, и продают их вместе с резиновыми колечками всего за рубль. Мне их тетя Маша привезла, когда в город ездила валенки продавать, причем привезла столько, «сколько поднять смогла» — и к концу месяца у нас в подполе уже полсотни банок стояло, и не меньше — в подполе у тети Маши. А у тети Нади в подполе на полках было расставлено уже два десятка банок трехлитровых: все же кабачок — фрукт очень урожайный. А еще тетя Маша привезла из Горького семена совсем уже фрукта экзотического: патиссона. Причем, как она записала на пакетике, «патиссона сибирского». Насколько я помнил, патиссон — это такая же тыква, как и кабачок, и если их выращивать рядом, то что вырастет в следующем году из семян, было совершенно непредсказуемо, но дед Митяй сказал, что если на выращивание патиссонов народ где-нибудь в дальнем конце Кишкиневских полей соблазнить, то перекрестного опыления не произойдет: пчелы, набрав пыльцы и нектара, по дороге домой на другие цветы все же не лезут. И вообще, переопылять цветы пчелы умеют только в радиусе метров ста — а он насчет пчел понимал всё лучше любого другого человека в деревне, так что я решил патиссоны попробовать, но уже следующей весной. А пока готовился к зиме.

И вся деревня к зиме готовилась, хотя и довольно неожиданным образом. Ближе к концу сентября все водопроводные трубы (магистральные) уже легли в землю, керамические крышки над каналами, в которых трубы лежали, тоже на место легли, канавы все закопали и даже местами травку посеяли (ребятня посеяла, в качестве дополнительного развлечения). Но вот вода в домах не появилась: оказалось, что трубу проложить внутрь дома, который просто на ровной земле выстроен, практически невозможно. То есть в одном доме трубу как-то провели — в том, за которым теперь водонапорная башня стояла, и на этом водопроводизация деревни остановилась. И в деревне почти всем было понятно, как проблему решить можно — но просто раньше, с ней вплотную не столкнувшись, никто из мужиков о ней просто не подумал, а теперь…