Чтение онлайн

— Зинка-то теперь на завод ушла работать, одна я осталась. Но оно и к лучшему: остальное мыло я потом пробью.

— Почему потом?

— А не положено нам больше двух кусков в одни руки давать, спекулянтов начальство опасается. Но тебе-то… мы ведь должники твои. Так что это, считай, наше спасибо.

— За что?

— Ну все же знают: Шарлатан придумал делать электрические машины для деревень, а теперь муж мой на генераторном мастером, квартиру вон нам дали. Ну ладно, иди уже… — она помогла мне спустить тележку со ступенек магазина и — я обратил внимание, когда заворачивал за угол, направляясь к «столу» — стояла у входа и смотрела мне вслед. И я подумал, что в провинции народ, несмотря на войну, совсем не оскотинился. Наверное и потому, что здесь всегда люди друг к другу как-то душевнее относились, и потому, что здесь все всех знают, а потому за собственной репутацией все же следят, стараются ее не запачкать…

А еще, что я тоже счел важным, народ поверил и осознал, что вместе они работают для того, чтобы сделать всем хорошо. И что даже случайный прохожий на улице — он тоже работает, чтобы каждому было лучше. А что всем становилось лучше — это каждый человек каждый день видел. Я вообще часто читал, что советские люди считали сороковой год самым счастливым, и теперь своими глазами увидел, почему. Да, в магазинах изобилия любой роскоши не наблюдалось — но все необходимое в них практически всегда было. В гастрономе в Ворсме уже поставили «холодильный прилавок», даже три прилавка — и там всегда в продаже и масло сливочное теперь было (хотя чаще все же топленое продавали), часто и мясо свежее, а еще очень часто была самая разная рыба. И икра, но не красная, а черная — ее тоже на развес продавали, но обычно она в магазинах была в начале лета. И все понимали, что это изобилие достигнуто трудом других людей, а поэтому и к такому незнакомому прохожему тоже стоит отнестись с уважением, а уж если о ком-то «заранее известно», что он делает людям хорошо, то не высказать ему благодарность, не проявить в отношение него свое уважение — это вообще последнее дело.

Вот продавщица и проявила — а в результате у меня случился первый облом. То есть все же не первый, а первый в полностью самостоятельной работе…

Военный курьер меня довез до самого дома: оказалось, что среди всего прочего он и в Кишкино «посылку» отвозил. Вещи дяди Николая — и он очень удивился, что дом под номером один расположен вообще в центре деревни. А еще больше он удивился деревенским дорогам, которые были даже лучше, чем городские (не все городские, а те, которые в Ворсме были). Оно и понятно: «детский эксперимент» с площадью перед колодцем всех в деревне вдохновил, за зиму мужики навозили очень много цемента с базы стройматериалов, которая была открыта возле станции, а весной, как только земля подсохла, все кучи возле домов «преобразовали в мостовую». Для удобства преобразовывания они — тоже еще зимой — изготовили две небольших электрических бетономешалки и землю с цементом в ним и смешивали. Правда, утрамбовывать ее трамбовками деревянными они не стали: приволокли откуда-то асфальтовый каток (небольшой, ручной) и раскатывали им землю лишь утоптанную. А утаптывали ее как раз дети, для них это было развлечение и даже соревнование «кто больше утопчет». И в соревновании победила как раз малышня: много было в деревне именно мелких детишек, а я их выстроил в колонну по пять, и такой колонной, да под ритмичную песню, они рассыпанную землю топтали очень быстро. И при этом даже не особенно и уставали: я предложил, чтобы после каждых десяти «топов» первый ряд отходит и становится позади колонны. И таким образом они и уставали меньше, и заодно все считать научились до десяти.

А еще теперь именно малышня деревенская поголовно ходила с медалями: на маленькой, размером с три копейки, медали из нержавейки было написано «Ударник топтыгинского труда». Колодка к медали была по форме «Геройской», а ленточка — оранжевой с коричневыми полосками по бокам — эти ленточки тетки деревенские и соткали, из ниток мулине. Вообще-то по краям основа была черной, а уток везде был оранжевый, но получилось вот так…

А курьер дороге такой удивился, спросил у меня, «где тут первый дом, направо или налево ехать», выгрузил меня перед домом и отдал котомку с вещами дяди Николая. Затем спросил, как тут лучше в Грудцино проехать — и убыл. А я сначала занес котомку в комнату тети Маши, затем разгрузил мыло (его я тоже в «червячный домик» отнес), и только потом увидел, что тяжелые свертки с мылом измяли мою поделку. Совсем измяли, ее теперь даже починить было невозможно: хоть плохонько, но сопромат нам в институте дали, а вот с материаловедением там было совсем никак…

Не сказать, чтобы я очень расстроился, все же заменить поломанные «детали» можно было вообще за пару дней, правда при наличии материалов. А с материалами… Перед тем, как идти к маме в детский сад, я завернул на минутку к тетке Наташе: увидел стоящий на улице перед ее домом мотоцикл, значит она откуда-то приехала и пока не уехала. Поговорил с ней минут пять, получил ремнем по заднице: оказывается, мама меня уже искала и просила всех женщин, которые меня где-то встретят, передать. Именно ремнем передать, и тетка Наталья просьбу выполнила, хотя и без особого энтузиазма. И пообещала в ближайшие дни выполнить и мою просьбу…

Мама, несмотря на мои уверения в том, что тетка Наталья мне уже ума вложила, тоже мне устроила массаж заднего места. Оказывается, она хотела меня подзапрячь на стирку простыней с утра, чтобы они к тихому часу уже высохли. А раз я не пришел утром «на работу», теткам в саду пришлось срочно новые простыни шить: вообще-то детям там по две простыни уже было сделано, но из-за ряда событий их уже два дня и не стирали. Впрочем, простыни шить было несложно: еще зимой для детсада мама закупила две «штуки» широкой бязи, и теперь тетки просто ее нарезали на ровные куски и подшивали края. На швейной машинке подшивали: теперь и в саду такая имелась. Только как раз машинка была вообще не детсадовская, ее решением общего собрания (на этот раз не мужиков, а баб деревенских) купили «на всех», а в детском саду она стояла потому что там был выстроен специальный сарай, изображающий как раз «швейную мастерскую». С двумя большими окнами на юг, и там под потолком сразу шесть лампочек повесили…

А меня на стирку мама всегда ставила, потому что ей когда-то очень понравилось, как я со своей одеждой разбираться стал. Стирали здесь в основном не мылом (мылом разве что младенцам пеленки стирались, да и то пока пупок не зажил), а щелоком. Но щелок — он руки очень сушит, так сушит, что кожа на руках и потрескаться может. А я «придумал» другой способ: в горячую воду этот щелок добавлял, в нее потом просто всю подлежащую стрике одежду скидывал и палкой (специальной, «стиральной») ее там топил. И просто ждал, изредка белье в корыте помешивая той же палкой. А где-то через час — когда вода в корыте окончательно остывала — я воду с щелоком просто выливал, слегка белье отжимая той же палкой, а затем в том же корыте, белье не вытаскивая, его несколько раз прополаскивал. И первый раз полоскал в горячей воде, а потом уже просто взятой из бочки (она была все же теплее колодезной), а потом, даже не пытаясь одежду отжать получше, ее на веревке развешивал.

Вообще-то мне такой способ в свое время жена подсказала, когда я с детьми еще на даче летом сидел. Для дачи — способ абсолютно рабочий, разве что, если дети в грязи извалялись, землю стоило перед такой «стиркой» все же смыть. А если на одежде была не грязь, а, допустим, чернила или в траве одежду зазеленили, то белье как раз в щелоке и замачивалось. То есть не в щелоке, а в соде — но, после того, как я уже здесь способ опробовал, то оказалось, что и щелок всю дрянь прекрасно отъедает. Правда, с шелком этот способ лучше не применять, шелковые вещи почему-то сразу блестеть перестают — но в Кишкино-то в шелках я почему-то не щеголял…

А именно меня мать стирать отправляла потому, что по ее мнению, я лучше знал, сколько щелока в воду лить нужно, и как часто белье палкой в корыте ворочать. Но я стирал не в корытах: для детсада народ купил десяток детских ванночек из оцинкованной жести, а в них помещалось тех же простыней раза в два больше, чем в тогда же приобретенные детсадовские корыта. Правда, на этот раз пришлось и корыта задействовать, в них я наволочки попихал, так как в ванночки они уже не влезали.

В детсад я пришел где-то ближе к полудню, в стирке слегка смухлевал (щелока побольше добавил, но и «вылеживал» белье меньше времени), а после «стирки» мамины помощницы простыни даже отжали — и на веревке, да под ветерком, они все равно к тихому часу высохли. А я еще маме сказал, что если бы она на порку меня время не тратила, то я бы и постирал все быстрее, и высохло бы все бы еще раньше — но почему-то она данный аргумент всерьез не приняла. Но я и не расстроился по этому поводу: мама меня давно уже порола больше «демонстративно», вроде как «по обязанности», не больно. Ну, чаще всего так…

А на следующий день в деревне умерла баба Варя, про которую дети рассказывали, что ей уже больше ста лет. Ну, выглядела она действительно древней, однако я теперь выяснил, что было ей всего семьдесят девять, а баба Вера — бабы Насти подруга, часто к нам забегающая чаю попить и языком почесать, была ее дочерью. А еще мне открылась тайна, раньше мне покоя не дающая. То есть не то, чтобы я по этому поводу сильно переживал, мне было интересно, почему в Кишкино нет кладбища. Во всех селах и деревнях вокруг (не говоря уже о городах) кладбища были, а в Кишкино — нет. Оказалось, что нашей деревне кладбище просто «не положено», и даже не потому, что это была деревня и церкви в ней не было. В Ворвани крошечной тоже церкви не было, но кладбище вполне себе имелось. И я по молодости лет даже думал, что в Кишкино люди вообще не умирают, тем более за почти пять лет моей осознанной жизни вроде никто и не помирал — а оказалось, что раз Фролу Кишкину землю под деревню выделили из «казенных Ворсменских», то и деревня считалась как бы частью Ворсмы, а, соответственно, и покойников жителям деревни полагалось хоронить в Ворсме. То есть это «при царском режиме» считалось, а при советской власти эта самая власть на такие вещи просто внимания не обращала и все оставалось по-прежнему. К некоторому неудовольствию отдельных жителей деревни, например, баба Настя все причитала после похорон, что «Верке-то теперь к матери вон как далеко ходить придется, а она-то не девочка уже». Да, ходить было действительно далеко: кроме двух с лишним километров до города и там еще столько же идти было…