Чтение онлайн

Тимоха сидел в лодке хмурый, задумчивый. Не замечал ни желтых березок, ни красных осинок по сторонам, ни берегов с поблекшей осокой у самой воды, ни высоких косматых елок, острые макушки которых отражались в воде. Ему вспомнились слова матери, сказанные утром.

«Недоброе»... Вот оно и недоброе... Жалеет мать-то. А тятя обиду на меня держит. И все из-за Марфы... А может, он и про Фиску узнал? Да нет, откуда... А кабы узнал, не сдержался бы, высказал... А Фиска-то знает? Тоже, поди, уже слышала... Возьмут в солдаты, а тогда прощай. Увижу ли ее когда? Долгая она, служба-то царская...»

В голову Тимохе лезли обрывки рассказов о солдатской службе. Тереха, покойник, рассказывал: «От зари до зари гоняют с винтовкой да с тяжелым ранцем. Чуть слово скажешь против начальства — в кровь шомполами бьют». А ведь он, Тереха-то, не за себя, а за другого в солдаты пошел. Тот-то, другой, в тайгу сбежал от царской службы. Тайга-матушка хоть кого и примет и укроет. Ищи-свищи — не скоро и найдешь. Может, тот-то и сейчас живет-поживает, а Терентий за него и царю послужил, и душу богу отдал.

Тимоха и не заметил, как проплыл один хобот, другой, третий. Вдруг он веслом придержал лодку, круто свернул к берегу.

— А ну их к лешему, и морды эти, со всем, с рыбой...— сказал он, подтянулся к ветвистой сосне и ухватился за толстый сук.

«Все к лешему: Налимашор, и мать, и Фиску, и брата Максимку... Тятино слово твердое. Сказал — значит, так и будет, в солдаты. Только не тятя это задумал, это Кондрат, десятский. Это он воду мутит, за своего Захарку старается. А может, и Кондрата с его бляхой к лешему? И царя с его службой? Уйти? А куда? Да к лешему и уйти — в тайгу!»

Тимоха вышел из лодки, вытянул долбленку на берег, бросил весло, перекинул через плечо пустую зобню, повернулся спиной к реке и стал подниматься на берег.

Отсюда прямо в деревню лесом проходила узкая тропка. По ней налимашорцы гоняли скот на луга. Следы копыт глубокими ямками чернели между проступавших из земли корявых корней. На дне ямок кое-где светлыми лоскутками блестела дождевая вода. Тропинка, петляя, огибала вековые ели, суковатые валежины. Здесь Тимохе знакомы были каждый поворот, каждый корень, каждая ямка. Но сейчас мимо глаз проходило все это. В голове стояли всё те же тревожные мысли: «За царя-батюшку да за Баклашина Захарку жизнь отдать? А что он мне-то, царь, хорошего дал? Десятский сына на Фиске хочет женить, а мне пропадать за него? Ну нет! К лешему всех! И царя, и Захарку. Уйду в тайгу. Авось не пропаду. А Фиску потом к себе приведу. Не отдам ее Захарке. Только вот увидеть ее нужно, сказать, а там... что будет...»

Лес с этой стороны подходил вплотную к деревне. Показался просвет между деревьями, а за ними, подальше, крыши домов.

Тимофей шел, опустив голову, устало передвигая ноги. Наперерез ему размашистым шагом спешил куда-то Кондрат Антонович. Увидев Тимоху, он порылся за пазухой и выставил на вид медную бляху.

«От него теперь всего можно ожидать,— подумал десятский.— А так попробуй тронь. Его величества слугу тронешь, так и родных больше не увидишь».

Но Тимоха и не глянул на десятского. Он перед самым носом пересек ему дорогу, и Кондрат вздохнул облегченно: «Пронесло». Он спрятал бляху и ухмыльнулся в бородку: «Ох и нелюдимый же ты, варнак! Видно, знаешь уже, что недолго гулять осталось. Ну погоди, выбьют из тебя дурь-то. Широкая у тебя спина, а как пройдутся по ней шомполами, небось согнется. Научат тебя старшим кланяться...»

Глава третья

ТАЙКОМ

Уже на другой день все в Налимашоре — и старые и малые — знали, что Тимофею Федотычу забреют лоб в солдаты.

По-разному толковали эту новость. Мужики говорили, что всё по закону, что некого больше сдавать в рекруты. А бабы судачили, что обидел Тимоха стариков своим самовольством: не послушал отца, на Марфе не женился, а хочет Фиску сватать. А Кондрат Захарку своего на ней женить задумал. Десятский — какая-никакая, а власть. Против власти не пойдешь...

По-разному и относиться стали в деревне к Тимохе: одни с усмешкой, другие жалели.

А сам Тимоха, и без того молчаливый, совсем перестал говорить, как в рот воды набрал. Ходил молча, задумчивый, да зло поглядывал на людей. Отец и тот стал побаиваться лишний раз ему слово сказать, а Максимка и вовсе. Только мать стала еще ласковее. Теперь она каждое утро стряпала оладьи да шаньги, а то жарила на сковородке мясные пирожки.

В полдень за столом Федот распорядился:

— Пойдем сейчас снопы в овин закладывать. Обмолотить надо, покуда бабье лето стоит, а то, глядишь, снег повалит.

Сразу после обеда сыновья послушно пошли за отцом в огород, спустились к гумну. Федот сквозь вырубленное в стене окошечко залез в овин, поправил тонкие, высохшие колосники. В овине пахло сыростью и жареным зерном.

Тимоха и Максимка принялись таскать хлеб к овину. Они просовывали тяжелые снопы в окошечко, а Федот аккуратно, рядком укладывал их на жерди, Тимоха носил сразу по четыре, а то и по пять снопов, а Максимка еле-еле справлялся с двумя. Он часто присаживался отдохнуть, а чтобы растянуть отдых, затевал какой-нибудь разговор. Но Тимоха не отвечал. Он будто и не слышал брата, а может, и впрямь не слышал. Все его мысли были заняты одним: «Бежать — подальше, в тайгу... Построить избушку, жить там. Вот только Фиску как бы увидеть? Поговорить с ней».

Но как ни силен, как ни вынослив был Тимоха, усталость одолела и его. Он присел рядом с братом, растрепал колосок и молча одно за другим стал жевать сухие ржаные зерна.

— Тим, а Тим! — не выдержал молчания Максимка.— Ты за что на меня-то сердишься? Сидишь, слова не скажешь...

— А что мне — тебя по головке гладить да на руках качать? Чай, не маленький,— неохотно отозвался Тимоха.

— Тим, а правда, говорят, тебя в солдаты возьмут?

Тимоха и тут промолчал, только глянул на брата и вытер потный лоб ладонью.

— Вот меня бы в солдаты взяли! — восторженно, сверкнув глазами, сказал Максимка.— Не за тебя только, а просто так, самого. Я тебе худого не хочу.

— Дурак ты, Максимка,— грустно улыбнулся Тимоха.— Вот так.

— Почему дурак? — не понял Максимка.— Тебе-то хорошо: города большие увидишь, народ разный, реки, может, и море... Из пушки пальнешь...

Тимоха посмотрел на брата, сказал беззлобно:

— Пальнул бы тебе по зубам, да жаль. Слабый ты и без понятия.

— А знаешь, Тим,— вспомнил вдруг Максимка,— сходить бы нам с тобой острогой порыбачить! Помнишь, каких в тот год налимов да щук кололи? Насилу до дому донесли...