Шатун
Шрифт:
— А он был у меня утром, десятский-то,— сказала Фиса.— Зашел, покрутил головой, посмотрел кругом. «Бедно ты, говорит, живешь. Я, говорит, помогу, не станешь больше одна маяться. Сосватаю, говорит, за своего Захарку. Свадьбу сыграем, счастье себе найдешь в моем роду».
— А ты чего?
— А я ничего. Подумала только: «Лучше в речке утоплюсь, чем с Захаркой жить». Я его и видеть-то не хочу, не то что замуж.
Фиса прижалась к Тимохе. Он погладил рукой ее мягкие волосы. Сказал ласково:
— Я ведь вот что: прощаться с тобой пришел. Уйду я нынче ночью.
— Куда, Тимоша?
— Уйду в лес, далеко...— спокойно сказал Тимоха.
— А я-то как же, Тимоша? Не увижу тебя больше?
— Ты слушай, что скажу. Уйду. Стану один в лесу жить.
— А я-то как же, Тимоша? — снова перебила Фиса.
— Слушай, говорю, чего скажу. Уйду в тайгу. Жить буду там. А ты меня жди. Знай: приду за тобой. Непременно приду. Вот так.
— Да куда уйдешь-то? — не поняла девушка.
— А я и сам не знаю. Пойду куда глаза глядят, куда ноги вынесут. Уйду, да и все. Тайга большая. Одна только ты будешь знать об этом. А за тобой приду непременно. Вот так.
Один только Серко слышал, как ночью скрипнула дверь. Он заскулил тихонько, завилял хвостом. Тимоха бросил ему кусок хлеба, Серко съел, облизнулся и заскулил еще жалобнее. Тимоха погладил собаку, сказал вполголоса:
— Ну, Серко, дай лапу. Прощаться будем.
Собака послушно подала мохнатую лапу. Тимоха пожал ее, еще раз погладил Серко, отвернулся, пошел и скоро скрылся в густой темени, навсегда покинув отчий дом.
Глава четвертая
ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА
Кондрат Антонович, часто оглядываясь во все стороны, будто прячась от кого-то, поспешно свернул к дому соседа. Шаркая ногами о ступеньки крыльца, очистил грязь с сапог и почти бегом вбежал в избу.
— Слыхал, Еремей Гаврилович? — не успев закрыть за собой двери, запыхавшись, проговорил он.— Тимоха-то у Федота потерялся. Второй день дома нету.
Еремей, сидя на западне, плел лапоть. Крепко затянул полоску лыка, пристукнул по лаптю толстым концом кочедыка, откинулся назад, чуть повернул голову, глянул на Кондрата исподлобья.
— Как не слыхать, слыхал! Велик ли наш город? Всё на виду, ничего не утаишь. В лес, говорят, пошел, осину для лодки смотреть.
— Осину...— Кондрат смахнул на пол заготовленные лычки, присел на край западни рядом с Еремеем.— Станет он два дня осину в лесу искать? Да тут ее рядом полно. И версты не пройдешь — чистые осинники. Кряжи такие — руками не обхватишь. Вали любую, какую душе угодно. Уж он-то, чай, знает, где что. В лесу вырос...
— А может, за зверем пошел или заблудился,— предположил Еремей.— В лесу-то, сам знаешь, всякое бывает. Тайга-матушка ротозеев не любит.
— Не из тех Тимоха. Рот в лесу разевать не станет.
— В лесу, брат, в оба смотреть нужно. Того и гляди, не туда забредешь. В лесу ушами хлопать некогда...
— Оно так,— перебил Кондрат,— уж коли заблудился или за зверем подался, тут беды нет. Я всю деревню на ноги подниму. Разыщем... Только я о другом думаю, Еремей Гаврилович,— задумчиво прибавил он, помолчав.
— О чем о другом? — сдержанно спросил Еремей.
— А вот о чем я думаю...— Кондрат вытянул шею, приблизил рыжую бороденку к самому носу Еремея, оглянулся воровато, словно на ухо шепнуть собрался что-то.— Я вот о чем думаю: не совсем ли умотал варнак из дому? Узнал о нашем разговоре да и утек. Наслушался Терехи покойного, да чем в рекрутчину — в тайгу, совсем...
— Да нет, совсем не уйдет,— нараспев произнес Еремей.— Тут дело табак...
Авдотья возле печи готовила пойло для коровы. Прислушавшись к разговору мужиков, она с деревянным ведром встала на пороге, подбоченилась и сказала с усмешкой:
— А пошто не уйдет? Тимоха парень шибкий, ни царя, ни бога не боится. Обидели его, на Фиске не дали жениться, и она без него трижды сирота. Взял да ушел. Чего ему?
— Овдя,— строго перебил муж,— ты знай свое бабье дело, добрая, не суйся в наши разговоры. Без тебя разберемся.
— А я что? Мое бабье дело сторона,— покорно согласилась Авдотья и вышла.
— Слыхал? — тряся головой, злым голосом сказал Кондрат.— Вот и я чую неладное. Умотал варнак. А в солдаты все равно сдавать надо кого-то...— Он не досказал, а про себя подумал: «Чего доброго, до Захарки моего доберутся. Кого же больше-то?»
Еремей молча продолжал плести лапоть.
— Ты чего молчишь, Еремей? Что делать-то станем?— злился Кондрат. Он достал табакерку, понюхал.
— Что делать? — спокойно переспросил Еремей.— А что делать? Искать, поди, надо. Человек потерялся, не иголка.
Авдотья тем временем вернулась с пустым ведерком и, проходя мимо стариков, не вытерпела, вставила свое слово:
— Тимоха-то он вон какой, как медведь здоровый. В лесу-то что ему станет? Он там как дома. А свое возьмет, никому не отдаст...
— Овдя... Кому сказано? Не суйся в мужицкие дела.
— А мне что? Я ведь так только. Мое дело сторона.
— С Федотом надо поговорить,— предложил Кондрат.
— Надо,— согласился Еремей.— Без него не решим. Слово у него твердое.
— Сходим?
— Пойдем.— Еремей отложил лапоть в сторону, с трудом выпрямился и встал.
— Только ты, Еремей Гаврилович, не шибко с Федотом-то,— вполголоса предупредил Кондрат.— Мужик-то он...
— А я что, меньше твоего его знаю? — перебил Еремей, оделся и крикнул: — Овдя, я к Федоту подался...
Утреннее солнце только-только выглянуло из-за леса и розовым светом осветило восточные стены домов. Их черные тени лоскутами лежали на широкой улице, с обеих сторон обнесенной изгородями. По обочинам изгородей на поблекшей желтой отаве блестели крупные капли росы. По ней извилистой змейкой ложились следы Кондрата и Еремея. За речкой, над лугами лениво плыл сизый туман. Он плотной завесой закрыл опушку леса, и от этого макушки деревьев казались повисшими в небе.