Чтение онлайн

В подтверждение Хашим поцеловал себе левую ладонь. В его словах было некое вполне связное безумие, и Джейран, бессильная разобраться, обернулась, желая призвать на помощь Гураба Ятрибского. Но он и сам уже спешил к ним, и прошел сквозь отряд мальчиков, молча расступившийся перед ним, и, отстранив рукой девушку, коснулся плеча Хашима.

– Мир тебе, о друг, – тихо сказал он. – Я слышал о тебе и хочу помочь тебе. Пойдем, побеседуем, и ты расскажешь мне все, и изольешь горечь, и перечислишь обиды, и если нужен судья в деле между Аллахом и тобой – то вот я, и я на твоей стороне, ибо ты обижен…

– Да, да… – пробормотал Хашим, опустив глаза. – Да, я воистину жестоко и несправедливо обижен, и мне не было после этого места в городах, где собираются люди знания, потому что я… потому что мне… а те несчастные нуждались в вере… и они были рады мне…

– Пойдем, о бедный беглец, пойдем… Ты долго ждал человека, которому мог бы рассказать все это, и я пришел, и я разберусь в твоих бедах, и мы вместе поищем для тебя утешение…

И они ушли, не разбирая дороги, негромко беседуя, и рука Гураба Ятрибского легла на плечо Хашима, и мальчики, притихнув, смотрели им вслед, как бы предчувствуя, что Хашим уходит из их жизни, уступая место другому наставнику и другое вере…

А Джейран, радостная от сознания перемен, устремилась к Маймуну ибн Дамдаму.

– Погоди, о любимая, – удержал он ее. – Я прислушиваюсь…

Джейран ждала довольно долго.

– К чему ты прислушивался? – спросила она. – И долго ли это будет продолжаться?

– Они беседуют о той странной вере, которая была у озерных жителей и которую Хашим облек в красивые слова из-за своей обиды на Аллаха. И еще они беседуют о том, что воспитанники Хашима почему-то умеют лишь сражаться, а вера, не дающая ничего иного, кроме этого умения, неполноценна. И Хашим оправдывается тем, что он не желал брать из ислама решительно ничего, а все сделать наперекор…

Аль-Мунзир собрал свой отряд и с неудовольствием наблюдал и за Гурабом Ятрибским, чей разговор с Хашимом несколько затянулся, и за Маймуном ибн Дамдамом, который что-то шепотом объяснял Джейран, и за Шакунтой с Барзахом и Салах-эд-Дином, которые, похоже, в пылу своих склок даже не заметили появления летящего джинна.

Отойдя довольно далеко, Гураб Ятрибский и Хашим повернули назад, и когда они вернулись к месту сражения, по их лицам было ясно, что слова сказаны и решение принято.

– О дети арабов! – обратился Гураб Ятрибский к аль-Мунзиру и его людям. – Вы возьмете с собой вот этого человека и привезете его в Хиру. Пусть он поселится там в доме одного из вас и живет, как сам пожелает. Ему сейчас необходимо уединение, чтобы многое обдумать.

– Пусть нам отдадут ребенка – и мы поедем своей дорогой, – сказал аль-Мунзир. – Ты, наверно, заметил, о шейх, что именно из-за ребенка шел спор между нами и ими. Но опасно доверять дитя другим детям, а еще опаснее доверять его той безумной…

Аль-Мунзир указал сперва на мальчиков, окружавших Джейран, а потом – на Шакунту, которая уже не сидела на груди у Салах-эд-Дина, а пыталась вспороть куттаром грудь Барзаха, Салах-эд-Дин же ее удерживал.

– Ребенка мы отдадим Джейран, и пусть это будет ее приданое, если только она не передумает, – Гураб Ятрибский почему-то вздохнул. – Джинн отнесет ее и ребенка в Хиру этой же ночью.

– Пусть будет так, – вздохнул и аль-Мунзир. – Это лучше, чем испытывать его тяготами пути.

– Нас тут десяток мужчин, но мы все вместе не управимся с орущим младенцем, – подтвердил, широко улыбаясь, Джеван-курд. – Когда кто-то из моих сыновей поднимает рев, я бегу из своего харима без оглядки!

– Поезжайте, о друзья Аллаха, – не столько попросил, сколько приказал Гураб Ятрибский. – Вы сделали все, что было в ваших силах.

– А как быть с этими тремя? – Хабрур ибн Оман указал на Шакунту, которая отмахивалась от наступающего на нее Салах-эд-Дина, а удерживал его Барзах.

– Аллах милостив – может быть, он сжалится и над ними, – усмехнулся старый фалясиф. – Одно я вижу ясно – они не нуждаются ни в вашем, ни в чьем другом обществе.

Он поклонился аль-Мунзиру и уверенно зашагал к Маймуну ибн Дамдаму, Джейран и мальчикам.

Хашим, горько вздыхая, глядел ему вслед.

Вряд ли Гураб Ятрибский отдавал ему приказания, и вряд ли называл его плохим наставником, чьи воспитанники усвоили одну лишь науку – нападать и убивать, и вряд ли упрекал его… Но те кроткие слова, что нашел все понявший и многое простивший старый фалясиф, поставили между Хашимом и мальчиками некую преграду. Нарушить ее было невозможно.

– И еще десять человек прибудут к вечеру? – спросил Гураб Ятрибский у девушки. – Ну что же, они – прекрасные мальчики, с умными глазами и чистыми сердцами. Не бойся за них, мне есть чему научить их…

Они сидели вчетвером у костра, и их трапеза была нищенской. Она состояла из ячменных лепешек и жареного сыра, который пузырился тут же, на горячих углях. В кожаные чашки было разлито белоснежное верблюжье молоко, слегка разбавленное водой, но без меда, как бы приличествовало. Укутанный в аба ребенок спал ногами к огню. Под головой у него лежал полупустой полосатый хурджин, изделие бедуинов.

Джинн Маймун ибн Дамдам был в своем излюбленном облике – четырнадцатилетнего юноши, несколько полноватого, ибо несравненная мягкость боков была в числе достоинств, воспеваемых поэтами, с красивым лицом, обладателя неизменной родинки, которую те же поэты сравнивали с пятнышком мускуса. Свою одежду он, казалось, позаимствовал в богатом купеческом семействе.

Ифрит Грохочущий Гром съежился до пределов человеческого роста, но ничего не мог поделать с красновато-лиловым свечением своего лица сквозь торчащую бороду и свисающие на лоб угольно-черные жгуты волос. Он был, ради соблюдения приличий, в широких шароварах, но босиком. Грудь и руки также слабо светились.

Старый фалясиф, суфий, или кем он там считал себя на самом деле, Гураб Ятрибский был одет так, как одевались в Ятрибе до того, как правоверные стали называть его просто «Медина». Он был в мягкой белой рубахе, в головной повязке вместо тюрбана, и в белой же джуббе с длинным вырезом, а имелись ли под всем этим штаны – Джейран не знала.

Сама она, как и джинн, имела на себе полосатую фарджию, подпоясанную уже не кожаным ремнем с бляхами, а простым кушаком, и тюрбан с нарочно отпущенным подлиннее концом, которым она, привычным уже движением, прикрывала синие знаки на левой щеке.