Шебеко
Шрифт:
— Хорошо, записал ваши данные… У вас все?
— Все!
Коля потряс волнение, как листву, пытаясь откинуть его в дремотные уголки души, и потихоньку взял путь к последнему барьеру — к двум высоким и солидным мужчинам, что, несомненно, представляли администрацию факультета. Коля в точности знал, что именно здесь и решается судьба абитуриента.
— Разрешите? — как неживой мурлычет Коля и сторожко садится на предложенный стул.
Представительный мужчина в отличнейшем костюме с любопытством смотрит на него. Не торопясь, словно ему некуда спешить, он поправляет очки, берет зачетную книжку претендента, и на белой коже его лица вырисовывается улыбка:
— Вы, я вижу, набрали великолепные баллы… Одиннадцать — это уже неплохо. Кстати, почему вы, молодой человек, решились к нам на факультет?
Коля встрепенулся. Понял он, что его оценки произвели неизгладимое впечатление на незнакомца. Значит, у него есть шансы на успех. И в голове мгновенно вспыхивают радостные костры: «Неужели попал в цель?» Малец ясно осознает, что от дальнейшего его поведения зависит многое, если не все:
— У меня дядя работает объездчиком… И по его словам, лесная романтика — это не пустая болтовня! Я вот вырос в лесном краю и дело понимаю так: лес нужен всем, во всех отраслях хозяйства. А раз он нужен, то в почете должны быть и его работники!
Последние слова Коли сильно кольнули сердце незнакомца. «Лес нужен всем. А значит, в почете должны быть и его работники…»— как в бреду повторил декан, мысленно прикидывая пройденный путь. Вот он всю жизнь пашет на берендеево царство, начиная с таксатора в далекой тайге и кончая деканом факультета. И еще ни разу не услышал, чтобы семнадцатилетний юнец просто, по-житейски понятно объяснил про лесную профессию. В глазах декана, похожих на синее-пресинее небо, блеснули слезы.
— Дорожите лесом… — как бы в пространство шевельнули его губы, а во властном голосе послышалась дрожь. — Его, несчастного, все норовят срубить… Причем, в невиданных объемах, масштабно, как весь наш двадцатый век. Но как бы без него жили люди? Задохнулись бы в собственном чаду…
Декан с любовью глянул на сидящего перед ним абитуриента. «Парень с виду неброский, деревенский, с грубыми чертами лица, но, как подсказывает опыт, именно из них и выходят верные служители леса…» И он сказал:
— Сразу после школы?
— Да! — был ответ.
— Отец ваш где работает?
— Плотником в колхозе. Сейчас, кажись, возводит свиноферму…
Сие сообщение у присутствующих вызвало улыбку. Сосед декана, доцент кафедры лесных культур, с удовольствием произнес:
— Наш человек, Эдуардович… Надо зачислить. — Доцент вывел какие-то каракули в блокноте, глубоко вздохнул и заерзал на стуле. А после прибавил — Думаю, будет из него толк…
Декан не заставил себя долго ждать. Миролюбивый его голос маслом пришелся Колиному сердцу:
— Зачислим мы вас в студенты… Только учтите: учитесь по-настоящему. Некоторые полагают, раз лес и бабочки, то здесь легко и просто, как дважды два Но здесь главенствуют науки, и серьезные науки, молодой человек. Зарубите это дело на носу!
Коля выскочил из аудитории на белом коне. «Во повезло! Раньше Раи попал в институт… Как узнает новость, лопнет от зависти…» Гонимый шальными мыслями и беспредельным ликованием души, малец взял путь к почте — получить перевод на тридцать рублей.
В округе торжествовала грустная осень. Рядом, в кустах, веселились незнакомые птицы. Вдруг одна из них испугалась, недовольно мотнула головой и, пустив в Колину сторону прощальный взгляд, легко вспорхнула прочь.
Глава четвертая
В Чеменево Коля попал к вечерне. Он задержался подле околицы, с чрезмерным удовольствием вдыхая сухой, надежный воздух родимого села. Хлопец приветливо подмигнул шатровому дому, окна которого сейчас показались маленькими и хрупкими в сравнении с городскими, а в душе поклонился двум высоким, мохнатым яблоням, по которым он когда-то лазил как мартышка…
В отцовском доме все застыли с появлением Коли: в семье с превеликим волнением ждали последние новости от хлопца. Особенно мать. Она отложила какие-то кастрюли, ногой тронула чугун, пропитанный сажей и гарью, задвинула его вдаль, к печке, и с тревогой приблизилась к сыну:
— Ну как?
— Что как? — сразу не ответил Коля, хотя и прекрасно понял, о чем идет речь.
— Поступил?
— Без вопросов… — высокомерно заявил хлопец, а в глазах его зажглись ликующие огни.
По смуглому, грубому лицу матери расползлась самодовольная улыбка, и цыганские ее очи лазером стрельнули в пространство, не в силах скрыть охватившее ее воодушевление.
— Трудно, наверное, было поступать? — В голосе матери слышится любопытство и одновременно радость.
— А ты как думала? Безмозглым там делать нечего… Вмиг отправляют домой.
— Правильно делаешь, то учишься. Нечего жить без образования… И я вот могла выучиться, да условия в те годы были отвратительными. Семья большая, а денег — кот наплакал… А ведь в школе первенствовала во всем. Почти все знала назубок… Эх! — и в голове матери появляются горячие угольки: «Зря связала судьбу с деревней… Что здесь вижу? Каждый день кастрюли, пудовые чугуны и… грязь. Разве в том цель жизни?»
И чудится ей, что там, в городе, совсем иная жизнь. И театры, и кино на потребный вкус. Но главное, общество, общество-то какое! Должно быть, культура в нем светит, как когда-то в Москве… В столице, как и везде, в войну было тяжело, но люди по-прежнему не теряли доброты и возвышенных чувств. Конечно, в основной массе своей. А мразь и подлость, подобно трассирующим пулям, пропадали вдали, хотя и норовили укусить побольней…
Мария Федоровна как цыплят прогнала назойливые мысли и воспоминания, а после ринулась в клеть за пахучим медом.