Чтение онлайн

Большой зрительный зал - это сарай хозяина постоялого двора Переца. На воротах сарая - два старых, заплатанных, прогнивших занавеса, сшитык из старых мешков. Внутри сарая, против ворот, у восточной стены, сооружена сцена из досок и чурок, по всей сцене - шерстяной занавес красного цвета, каким обычно занавешивают постель роженицы. В сарае расставлены скамьи из сбитых гвоздями досок, покоящихся на колодках. Под крышей сарая, на балке, нахохлившись, сидят несколько кур, вокруг сарая возятся озорные мальчишки, сорванцы. Они бросают камушки, сыплют песок и нападают, как собаки, на каждого прохожего. Тут же несколько солдат-инвалидов и несколько деревенских девушек; они щелкают орешки и лущат семечки, поминутно что-то выкрикивая и громко смеясь. Девушки повизгивают, солдаты передразнивают их, давая волю рукам. Вот картина театра.

Солнце садилось, и в театр повалил народ. Зрители заняли свои места. Они стояли голова к голове, опершись локтями один на плечи другого, на голову, на загривок. Каждый давил и толкал соседа то в бок, то в плечо. Они ссорились, проклинали и оскорбляли друг друга; разговаривали между собой так, что не слыхать было игры музыкантов и даже тромбона, на котором играл наш жених. Повернув голову в сторону своей невесты и вытаращив на нее глаза, он все время глядел на нее, выдувая дикие звуки из своего инструмента. Его толстые губы и щеки надулись, приняли синий цвет и почернели, как обгорелый горшок. Мы думали, что вот-вот его хватит кондрашка. Но разве можно сравнить силу тромбона с барабаном?.. Барабанщик Мехчи разгулялся по барабану, как рыцарь на поле брани. Он с такой силой бил в тарелки, что даже пригнулся к земле. Его седой головы (Мехчи - молодой человек, но из-за какой-то истории он поседел, потому и звали его «Мехчи-паршивый») не видно, торчат только два плеча, они то подымаются, то опускаются. Слабые нервы петухов и кур, сидящих на стропилах, не выдержали невероятного шума и галдежа. Захлопав крыльями, куры слетели на головы зрителей. Раздается взрыв хохота, будто пушка выстрелила под сводами сарая, то есть театра, поднимается крик: гу, га, га; гу... Кто знает, во что вылился бы этот шум, если бы не поднялся занавес... и не выступили...

Неужто читатель потребует у меня, чтобы я ему подробно обрисовал все детали спектакля?

Кто не слыхал и не видал театра Гольдфадена? Кто не слыхал его обворожительных напевов? Я и по сей день помню, что, когда нам довелось впервые смотреть этот спектакль, мы пришли в такой восторг, что не знали, в каком мире находимся. Мы аплодировали как бешеные, топали ногами, бушевали, шумели, разбрасывали скамьи, и сарай, то есть театр, напоминал светопреставление. Даже спустя добрых полчаса после окончания спектакля мы продолжали орать изо всех сил: браво, бис, бис, Гоцмак, браво, Гоцмах...

Как только спектакль окончился, в сарае-театре стало немного посвободнее; публика разошлась по домам. Ушли мужья с женами, которым нужно вставать на заре, идти в мастерские на работу или на базар, покупать и продавать. Но нам, ребятам из хедера, озорникам, не так легко было оставить театр, не повидав актеров и актрис, - уж так хорошо они играли, так хорошо загримировались, перевоплотились. А главное, нам хотелось видеть слепого и горбатого скрипача, который пел:

Мы, озорники, не постеснялись вскочить на сцену и нырнуть под красный шерстяной занавес, где и увидели актеров и актрис, раздетых почти догола. Но больше всего мы были удивлены, увидев Гоцмаха, этого всеобщего любимца. Он снимал с себя верхнее платье, горб, бакенбарды, бороду...

– Видали, ребята?!
– вскрикнули мы.- Ведь зто Гоцмах.

– Гоцмах! Гоцмах! Гляди-ка, он снимает бароду и бакенбарды и становится похожим на облетевшее дерево. Борода и бакенбарды вовсе не его. Он, оказывается, бритый.

– Он бритый, Гоцмах! Гоцмах бритый!

– А что ты скажешь про его горб? Это вовсе не горб, это подушечка. О, Гоцмах, Гоцмах...

– Действительно, подушечка. Он надул нас!

– Ой, я лопну со смеху, глядя на него, на этого Гоцмаха. Ой, поддержите меня...

Впрочем, актеры не слышали наших реплик, не замечали нас - они были заняты дележом.

Старший из них пересчитал деньги и выдал каждому его долю.

– Что это, Шлайензен? Всего шестнадцать рублей, не больше? Все мои дурные сны на их головы! Тьфу!

– А ты что думал, Гехтнбейн? Это местечко всегда славилось своей скупостью, сгореть бы ему!

– О чем ты говоришь? Театр ведь был битком набит. Яблоку негде бьио упасть.

– Что вы скажете об этом мудреце, Вассеркопфе? У него очень тонкий ум, не сглазить бы! Прикидывается, будто ему неизвестно, что за билеты платил один из десяти, а остальные девять вошли бесплатно. Человек тридцать привел хозяин, человек двадцать сами вошли потихоньку, холера бы их задавила!

– Что за безобразие раздавать билеты бесплатно?!
– возмутилась актриса с растрепанной головой, в незастегнутом корсете. В руке она держала парик.

– Спроси этого неудачника, Карпенкопа!

– А при чем тут я?

– Ты еще спрашиваешь, выродок! Разве не ты дал дочке хозяина - разведенке пять билетов? Что ты скалишь зубы?

– Ну, а если ты дал толстогубому тромбонисту четырнадцать билетов, разве тебя огрели за это по башке?

– А кто тебя огрел по башке? Возьми гребень и причешись.

– Пусть тебя черти причесывают!

– Что вы ссоритесь впустую? Дело прошлое. Не так уж и плохо мы заработали - по полтора рубля на человека. Кроме тех денег, что мы истратили на водку и булочки. Вот вам водка и вот булочки.

– Пейте, братишки, прямо из бутылки! За ваше здоровье, и не принимайте все близко к сердцу.

– Смотрите, и Гоцмах уже присосался к бутылке, чего-чего, а водку он в одну минуту вылакает!

Перебрасываясь такими фразами, актеры вытолкнули из круга Гоцмаха с булочкой в руке. Он споткнулся и упал на нас. Мы рассмеялись и воскликнули в один голос.

– О, Гоцмак, верно, ослеп!..

Однако Гоцмах и не оглянулся на нас. Он делал свое дело: сидел на полу и уплетал булочку за обе щеки. Как видно, он не потерял аппетита, сохрани бог! Воздав должное булочке, он облокотился на колени и, подперев голову руками, молчал. Видать, о чем-то задумался. Наконец взглянул на нас своими черными с огоньком глазами, и в этом взгляде чувствовалась такая сила, что мы мгновенно притихли.

Черные с огоньком глаза и круглая голова с глянцевитыми, черными, как смоль, волосами ежиком показались мне давно знакомыми. Но где я их видел? Когда? У кого?