Штука
Шрифт:
– Теперь – да, – спокойно сказал Матвеич. – И попросил меня поговорить с вами. Дело в том, что у руководства Клана нет единой позиции. Между нами говоря, это вообще похоже на раскол. А чем грозит раскол Клану – сами понимаете…
– Еще бы… – пробормотал Хиляк. – Анималы выбрали не очень удачное время, чтобы за нас взяться.
– Или напротив – самое удачное, – заметил завхоз. – Кстати, я вас не задерживаю. У меня кружок через пять минут начинается…
Мы встали, гуськом направились к двери.
– Э-э… Близнец! – окликнул меня завхоз. – Будь любезен, задержись на минуточку…
Матвеич прикрыл дверь и строго посмотрел на меня:
– Дорогой мой человечек, ты чего это Клоуна игнорируешь? У нас такой важный разговор, а он в сумке. Считай, зря поговорили…
– Почему это? – не понял я.
Завхоз подошел ближе, положил руку мне на плечо и сказал доверительно:
– Понимаешь, ты – новичок. И ни черта, по сути, не смыслишь в том, что происходит. Для чего тебе дан Клоун? Чтобы помочь разобраться!
– В чем именно?
– Да во всем! – завхоз всплеснул руками, обвел ими окружающее пространство, словно слово «все» означало его обширную парусную коллекцию. – Считай, что он твой наставник, гид в нашем мире…
– А я – его донор… – я не удержался, чтобы не съязвить.
Матвеич досадливо крякнул, укоризненно покачал головой:
– Ну, почему сразу эти вампирские страхи? Это своего рода симбиоз, не более того…
– Кум тоже умер от симбиоза? – съязвил я.
Просыпается во мне иногда трудно контролируемая вредность. И понимаю, что собеседник по-своему прав, но продолжаю гнуть свою линию.
– Куму – Кумово, а Близнецу – Близнецово! – заявил завхоз. – Ладно, иди, у тебя много дел. Иди-иди…
И совершенно бесцеремонно вытолкнул за дверь. Я влетел прямо в галдящую толпу детей, которая устроила у завхозовых дверей настоящую манифестацию.
– Сейчас-сейчас, ребята, – донеслось сзади. – Имейте терпение, занятия сейчас начнутся! А ну не трогай модель! Не трогай, я сказал, а то линейкой как дам по рукам!.. Сам себе построй корабль – и трогай, сколько душе угодно…
Такой он у нас, завхоз Матвеич.
На этот раз пробок не было. Была долгая и скучная дорога – прочь от шумной столицы, в какие-то дремучие нехоженые места. Наверное, я не совсем прав – просто слишком уж люблю город. Не просто город – пеструю, суетливую Москву, большой человеческий миксер. Это странно, но глядя на потоки машин, древние стены и мощные новостройки, мне кажется, что и я как-то причастен к этой силище, что перемалывает бесчисленные ресурсы и человеческие судьбы.
Это, конечно, иллюзия. Что могут дать миру слабаки, кроме собственного нытья? Но, глядя, как проплывают мимо редкие убогие домишки и кучи мусора, я еще больше хочу вернуться к своей иллюзии…
– Хиляк, – спрашиваю. – А кто такие Собиратели Жалости?
– Увидишь… – невнятно произносит Хиляк.
Он дремлет, закутавшись в свой плащ, опустив на нос шляпу. Хиляк – мой кумир. Мало того, что ему я обязан своей новой жизнью – он постоянный пример того, как слабак может обрести достойное место в жизни и душевное равновесие. По-крайней мере, он производит именно такое впечатление – а ведь у него нет моих физических данных. Даже то, как смело он одевается, держит себя и даже дрыхнет сейчас, внушает зависть.
– Хиляк, – говорю, – А что, в Москве Собирателей нет?
– Есть… – не двигаясь, отвечает Хиляк. – Первый и второй Накопители…
– Так чего ж мы премся в эту глухомань?
Указательным пальцем в перчатке Хиляк чуть приподнимает поля шляпы.
– А чего непонятного? – говорит. – Закон природы: чем дальше от Москвы, тем больше Жалости.
– А-а…
Начинаю понимать. Конечно, так и должно быть. Чем дальше от шумных иллюзий, тем меньше надежды. Да, да, так оно и есть… Не зря же меня одолевает такая тоска. Главное – действительно не впасть в депрессию…
А вот Крот не страдает рефлексиями: он хмуро изучает списки подозреваемых. Конечно, никто никакого преступления не совершал. Но любой анимал для нас опасен – как слон в посудной лавке. Мир слабаков хрупок, нестабилен и склонен к распаду, как какой-нибудь радиоактивный плутоний. Клан держит нас в тонусе, но один восторженный идиот, полный здоровой энергии и чуждого нам позитива, может испортить все, что создавалось и тщательно оберегалось столетьями.
Мы – как творение японского искусства «бансай»: маленькое хрупкое деревце, выращенное в полумраке, в недостатке воды и подкормки. Мы похожи на настоящее дерево, но на самом деле – всего лишь его уродливая, нежизнеспособная копия…
– Здесь направо! – крикнул Крот.
– Знаю… – проворчал Баян. – Можно подумать, в первый раз здесь. Возил уже всяких там… Забрались черте куда – а если заглохнем? Здесь даже сотовый не берет…
Водила несколько преувеличивал: вон торчит ретранслятор сотовой связи. Но встречных машин и вправду не было уже довольно долго.
Объехали торчащий из грязи трактор. Грязь простиралась, на сколько хватало глаз. Она вытекала с одной обочины, переползала через дорогу, и с удобством располагалась по другую сторону. Странно, все-таки, что кругом вместо земли – грязь. Прямо-таки специфическое отечественное природное явление…
Автобус качало и потряхивало на колдобинах. Стал накрапывать дождь. Немедленно захотелось тихо заскулить от тоски и безысходности. Мы будто въезжали в другое измерение, главным определяющим которого стала всеобщая, бесконечная безнадега…
Не выдержав, всхлипнул. Стало как-то стыдно и горько… Что же со мной такое, а?!
– Почувствовал уже? – поинтересовался Хиляк.
– Что? – с трудом отозвался я.
– Не прикидывайся. Сам знаешь.
– А что это? – всхлипнул я.
– Она, родимая, – задумчиво сказал Хиляк. – Жалость…