Сидящие у рва
Шрифт:
— Собаки! Грязные варвары!.. — зарычал он по-аххумски, наступая конем на воина. — Взять их!.. Нет… Дай мне меч!
Он повернулся, ища глазами ординарца.
— Я сказал — меч!..
И, не дождавшись, наклонился, вырвал свиток из рук отскочившего хуссараба, подлетел к повозке:
— Условия?.. Я забью тебе эти условия в глотку!
Он плюнул на свиток, хлестнул им посла по лицу и швырнул его в повозку.
Посол мигнул, взял свиток, спрятал его на груди.
— Если ты откажешься принять наши условия, — невозмутимо сказал он, — мы возьмем твой город и накажем его.
Командиры окружили Каххура.
— Опомнись! — вполголоса сказал Арху, командир гарнизона, — Ты хотел зарубить посла, безногого!..
Каххур выругался.
— Это не посол, а шут. Ты слышал, что он сказал?..
— Слышал. Но мы должны выиграть время… Урраг подойдет лишь завтра утром. Отпусти посла, Каххур.
Каххур снова выругался, вытер взмокший лоб и махнул рукой.
Стража, окружившая хуссарабов, опустила оружие. Посол кивнул:
— Я вернусь завтра, перед закатом.
Хлопнул в ладоши. Повозка развернулась.
Лагерь посольства стоял недалеко, на берегу Алаамбы; две сотни коней, сотня всадников, пол-сотни рабов. Для посла был раскинут роскошный островерхий шатер с развевающимся штандартом на спице; воины расположились на голой земле.
Запалили костры, подвесили над кострами медные котлы.
Дорога на север пролегала неподалеку от берега, и по ней весь остаток дня двигались войска; Каххур отправлял их на север, как бы говоря: мы не боимся вас, смотрите, считайте. В своей ставке, вынесенной за город, Каххур говорил:
— Один аххумский пехотинец стоит трех пеших хуссарабов.
— Но хуссарабы не воюют пешком, — осторожно возражал Арху.
— Хорошо. Тогда один аххумский всадник стоит двух конных хуссарабов!
Глубокой ночью, когда посольский лагерь затих, высокие травы шевельнулись. Стоявшие на страже хуссарабы слишком поздно заметили опасность: из травы поднялись аххумы, вооруженные короткими мечами. Стража успела поднять шум, хуссарабы проснулись, но было поздно. Отряд, ворвавшийся в лагерь, изрубил почти всех; несколько воинов сумело скрыться, пользуясь темнотой и суматохой; а кроме того, был оставлен в живых безногий посол.
Когда посла втащили в шатер, Арху вскочил с потемневшим лицом.
Хуссараб, перевязанный веревками, с заткнутым ртом, обрубком лежал на ковре, кося налитыми кровью глазами.
Любимчик Каххура сотник Этмах отдал честь окровавленной рукой:
— Мы вырезали весь отряд! Только трое или четверо спрятались в прибрежных зарослях. До утра их найдут…
— Что? — вскричал Арху, разворачиваясь к Каххуру. — Ты приказал напасть на посольство?..
— Да! — с вызовом, еще сохраняя на лице ухмылку, ответил Каххур.
— И не сказал об этом мне?
— Зачем? — Каххур пожал плечами. — Это совсем небольшое дело.
К тому же есть такое понятие — военная тайна. На войне, знаешь ли, очень важно бывает хранить тайну не только от врагов, но и от друзей…
— Ты дурак, Каххур! — рявкнул Арху и повернулся к Этмаху. — А ты… Почему ты явился, если еще живы свидетели твоего преступления?.. Ты должен был вырезать всех!..
Этмах потоптался на месте.
— Всего несколько хуссарабов… Их найдут до утра… Должно быть, спрятались в кустах…
Побагровевший Каххур, наконец, вновь обрел дар речи:
— Я мог бы наказать и тебя, Арху… как наказал этого заносчивого калеку…
— Замолчи! — Арху задрожал от ярости. — Ты даже не знаешь, что послов нельзя убивать!..
— Разве его убили?..
— Вот что, Каххур… Я воин, а не ты; мне доверена защита Ортаиба и жизни наших солдат. Я запрещаю тебе командовать и немедля отдам приказ, что будет наказан всякий воин, который послушается приказа гражданского чиновника, а не своего командира. А ты, — он повернулся к Этмаху, — ты будешь разжалован в рядовые, если к утру не отыщешь оставшихся в живых. Понял меня? Беги!
— Я… я… — Каххур привстал на ложе; багровые щеки дрожали, и грудь ходила ходуном. — Я прикажу разорвать тебя колесницами!
— Ты можешь приказать это сделать своим писцам и стражникам, а не моим колесничим, — Арху махнул рукой. — Стража!
Вбежали двое солдат. Он приказал завязать послу глаза и отвезти его в город, в гарнизонную тюрьму.
— Утром он под охраной должен быть отправлен в Хатабатму…
Успокойся, Каххур. Ты еще не понимаешь, какие беды накликал на город. А может быть, и на Империю…
Каххур поднялся, хлопнул в ладоши, и, когда появился ординарец, сказал, указав на Арху:
— Этого человека не пускать в мой шатер. Я возвращаюсь в Ортаиб. Мне нужно написать донесение в Хатуару. И, кстати, допросить посла… Коня мне, ты слышал?..
Урраг привел почти пять тысяч пехотинцев, две тысячи всадников и несколько тысяч ополченцев — в основном крестьян и ремесленников из Долины Зеркальных озер. После короткого отдыха войско выступило из Ортаиба дальше на север, к селению Сабарра.
Урраг прискакал в селение с авангардом, тут же собрал тысячников и показал план будущей битвы, искусно нарисованный штабными писарями.
— Лучников мы разместим вдоль долины… Таким образом они начнут обстреливать хуссарабскую конницу еще до начала сражения. Фаланга займет центр. Вся тяжелая конница — на правом фланге, легкая — перед фалангой и слева… Фаланге придется выдержать первый удар, а потом, отступив и раздавшись в стороны, образовать проход. Легкая конница и часть фалангистов с легковооруженными сотнями изобразят бегство.