Чтение онлайн

Я опять встряхнулся и понял, что пел вовсе не Господин. Он по-прежнему листал свои записки.

— Ну вот, нашел. Мой друг писал мне, — заметил он, вдоволь нашуршавшись страницами. «Непатриотичность» — то самое слово, которое встречалось в моем письме, а «мешать» — в его ответном послании! Позвольте прочесть вам некоторые выдержки из его письма:

— Ваш друг информировал вас не совсем точно, — отвечал я. — Оппозиция, безусловно, будет рада, если правительство потерпит неудачу, но вследствие своих собственных ошибок, а не в результате Обструкции!.

— Вы думаете? — деликатно отвечал джентльмен. — Позвольте в таком случае прочесть вам вырезку из газеты, которую мой друг прислал вместе с письмом. Это выдержка из отчета о публичной речи, произнесенной одним государственным мужем, входившим тогда в ряды оппозиции:

— Как вы думаете, какой период вашей национальной истории имел в виду оратор?

— Видите ли, число победоносных войн, которые мы вели в текущем столетии, — отвечал я с чисто британской гордостью, — настолько велико, что мне очень трудно, если не сказать — невозможно, вспомнить, в какой именно войне мы тогда участвовали. Однако по принципу наибольшей вероятности я рискнул бы сказать, что она велась в Индии. В тот период, о котором идет речь, там были успешно подавлены все мятежи и восстания. Это просто замечательная, поистине патриотическая речь! — не сдержавшись, воскликнул я.

— Вы думаете? — слегка ироничным тоном отвечал он. — Так вот, друг пишет, что «рассеянный и подавленный враг» — это просто-напросто государственные мужи, находившиеся в тот момент у руля власти; «преследование» — банальная Обструкция, а слова «над противником одержана полная победа» означают, что оппозиции удалось помешать правительству исполнить все те благие дела, которые поручила ему нация!

Я счел за благо промолчать.

— Поначалу такое разделение весьма огорчало нас, — продолжал он, деликатно сделав небольшую паузу, чтобы дать мне прийти в себя, — но когда мы только познакомились с этой идеей, уважение, которое мы питали к вашей стране, было столь велико, что мы решили применить ее во всех сферах жизни! Увы, это оказалось для нас «началом конца»… Моя страна никогда больше не сможет подняться на ноги! — Проговорив это, бедный джентльмен печально вздохнул.

— Давайте сменим тему, — предложил я. — Не расстраивайтесь, прошу вас!

— Нет-нет, ничего! — отвечал он, с видимым усилием взяв себя в руки. — Я хотел бы закончить свой рассказ! Следующим этапом (после лишения правительства практически всех рычагов власти и прекращения всякой законодательной деятельности, которая не заставила себя долго ждать) было введение так называемого прославленного британского принципа Дихотомии в сельском хозяйстве. Мы буквально заставляли преуспевающих фермеров разделять своих работников на две партии с тем, чтобы они могли бороться друг с другом. Они, как и наши политические партии, получили название «рулевых» и «оппозиции». В задачу «рулевых» входили пахота, сев и все прочее; и вечером им платили, исходя из объема выполненных работ. Задачей же «оппозиции» было всячески мешать им, и платили им смотря по тому, насколько успешно им удавалось помешать «рулевым». Фермеры обнаружили, что теперь им приходится платить своим рабочим вдвое меньше, и поначалу встретили это новшество с энтузиазмом, не обратив внимания, что объем работ сократился вчетверо.

— И что же было потом? — спросил я.

— Видите ли, потом они вообще перестали интересоваться этим. За очень короткое время дела практически остановились. Никаких работ в поле не велось. «Рулевым» не платили ни гроша, зато «оппозиция» получала все сполна. И пока фермеры окончательно не разорились, они так и не узнали, что плуты-рабочие просто договорились между собой, а полученные денежки делили пополам. О, это было забавное зрелище, смею вас уверить! Так, я нередко видел, как пахарь, запрягши в свой плуг пару коней, изо всех сил старается продвинуть его вперед, тогда как другой пахарь — уже из рядов оппозиции, — впрягши в тот же самый плуг, но с другой стороны, трех ослов, со всем усердием тянет его назад! А плуг ни на дюйм не подается ни в ту, ни в другую сторону!

— Ну, мы, к счастью, никогда не делали ничего подобного! — воскликнул я.

— Это потому, что вы не столь последовательны, как мы, — возразил Господин. — Иной раз — простите за резкость! — даже выгодно быть ослом. Не ищите в моих словах никаких личных выпадов. Сами знаете, все это было давным-давно!

— Неужели принцип Дихотомии не принес положительного результата ни в какой сфере? — спросил я.

— Ни в единой, — печально вздохнул Господин. — Особенно кратким оказался опыт его применения в коммерции. Владельцы магазинов отказывались следовать ему после того, как, разделив своих продавцов на две партии, они обнаружили, что пока одна половина выкладывает товары на прилавок и разворачивает их, другая половина опять упаковывает их и уносит на склад. Они заявили, что публике это не нравится!

— Ничего удивительного, — согласился я.

— Так вот, мы несколько лет проверяли действенность хваленого «Британского принципа». И в конце концов дело кончилось… — Тут его голос неожиданно дрогнул; бедный Господин перешел почти на шепот, а по его щекам покатились крупные слезы. — …Дело кончилось тем, что мы оказались втянутыми в войну. Состоялось грандиозное сражение, в котором наши войска имели большой численный перевес. Но кто бы мог ожидать, что сражаться будет всего половина воинов, тогда как другая начнет стрелять им в спину?! Дело кончилось сокрушительным поражением. Это привело к восстанию, и почти все члены правительства были убиты мятежниками. Даже я был обвинен в государственной измене — за слишком рьяную проповедь «Британского принципа»! Все мое имущество было конфисковано, а меня… меня… меня отправили в ссылку! «Сами видите, какие беспорядки у нас творятся! — сказали мне новые власти. — Может, вам лучше подобру-поздорову уехать куда-нибудь подальше?» Сердце у меня разрывалось, но мне все же пришлось покинуть родину!

В зале опять раздались меланхоличные звуки; они слились в грустную мелодию, а из мелодии возникла песня. Но на этот раз я уже не мог разобрать, кто поет: Господин, Французский Граф или кто-то еще.

Мелодия постепенно смолкла. Господин заговорил своим обычным, знакомым голосом:

— Расскажите мне еще о чем-нибудь, — попросил он. — Прав ли я, полагая, что, хотя в ваших университетах студент может просидеть хоть тридцать или даже сорок лет, вы экзаменуете его по окончании третьего или четвертого года учебы?

— Да, так оно и есть, — подтвердил я.

— Получается, вы экзаменуете человека в самом начале его карьеры! — проговорил Господин, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — И где же гарантия, что он уже обладает всеми необходимыми познаниями — заранее, как говорят у нас?