Чтение онлайн

то мочалкой выпала душа.

И, как обмылок, сердце в лужу –

шлеп!

И – хорошо. И – кепочку на лоб.

1975

«Я помню май, надтреснутую почку…»

Я помню май, надтреснутую почку,

глаза, расплавленные мукой…

Но каждый умирает в одиночку.

(Наедине с большой зеленой мухой).

Сижу теперь и слов слежу мерцанье

за кружкой пива, как за кружкой дыма.

Я пью печаль, но чаще – мирозданье,

влиявшее, как шум, на нелюдима.

1990, Сахалин

«И вот пришел полураспад…»

И вот пришел полураспад.

Был – динамит!

А стал пузат.

Как бы надут.

В окно сквозит.

Надут эпохой. Новью сыт.

Пришел сосед. Общаться рад.

Принес. Разлили.

«Вздрогнем, брат!»

И снова – в дверь. Как серый дым.

Вошел святым. Ушел седым.

Влетел комар. Свершивший Путь –

предзимний: кожу не проткнуть.

И любопытная вода

из крана

с шумом –

в бездну рта.

1990

«Только бы речь не шла…»

Только бы речь не шла

о том, что мы загрустили.

У моего калеки-стола

не может быть кабинетной пыли!

Бывает пишу стихи на Неве,

на парапете ночей белых.

Бывает, что в круглой моей голове

город горбится телом,

съеживается эмбрионом невзрачным,

будто в банке с рассолом прозрачным

Ленинград…

Детства пятнадцать копеек на трамвай:

садись и в неведомое сквози-уплывай! –

туда, где из вьюги улыбаются волки,

где спят курганы икры и мяса,

туда, где синеют разливы водки,

рыжеют болота хлебного кваса…

1965–1991

«Веточки бронхов пухнут в зловонии…»

Веточки бронхов пухнут в зловонии.

Легкие нежно трепещут в агонии.

Вы меня здорово сказкой надули:

ложь! Ничего, кроме вкрадчивой пули.

Пуля вошла, осмотрелась сверляще…

В шестиугольный кутаюсь ящик.

Врете! Я жил бесподобно! Богато!

Небо в моих голубело палатах.

Пол мой сверкал непрохоженым снегом,

ложе дышало некошеной негой.

Но – задушили меня провода:

радио-теле-белиберда.

Перекусила мой стих, мою власть –

черная челюсть – газетная пасть!

1965

Жалобы диссидента

А. И. Павловскому

Враги ушли. Со сцены – в Лету.

Каких теперь свергать князей?

Со власть имущими поэту

не по пути. Долой друзей?

Какой теперь держать экзамен?

Быть верноподданным – позор.

Поэт обязан партизанить,

скрипеть зубами, хмурить взор.

Ах, боже мой, какая скука –

свергать одних, затем других…

Куда прелестней – дождь иль вьюга

деяний наших лжеблагих.

1991

«Вновь отпылала заря…»

Вновь отпылала заря.

Смутному голосу внемлю:

«Боже, верни нам царя,

выручи русскую землю!»

Шум этой жизни и гам

я в своем сердце смиряю.

Молча к разбитым ногам

вновь кандалы примеряю.

Ночь на дворе, как стена.

Темень, как камень, недвижна.

Слышно, как дышит страна.

Все еще дышит… Чуть слышно.

1992

«Мне ваши гимны и рулады…»

Мне ваши гимны и рулады

проели душеньку, как моль.

Откуда вы, ребяты-хваты,

и почему безбожны столь?

Мою страну вы охмурили.

У ваших рыскающих жен

пушок греховности на рыле,

и нерв слиянья обнажен.

Отчизны нет. Остались даты.

Боль обезболил алкоголь.

Лежат в сырой земле солдаты.

Летит сквозь мозг сухая моль.

1965–1991

Расщепитель

В средоточьи уюта, в окружении книг, –

расщепляющий ядра, тщедушный старик.

Он питается хлебом познания, теплым сном.

И большую Россию следит за окном.

А в оконную щелку кто-то тянет хитро:

«Ты не то, старичок, расщепляешь ядро.

Ты способен на большее, нежели на войну: скажем, в щепки разделать державу-страну!»

Старичок улыбнется, сам себе, как дитя.

За окном напружинится ветер, свистя.

И большая Россия от хохота старика

распадется на сорок четыре куска.

1992

Французские капли

«Свобода, равенство, братство».

От вкрадчивых капель хмелеет округа.

Свистит тенорок, как тамбовская вьюга!

И брызжут с трибуны – мокротой – слова:

«Россия без крови и смерти – мертва!»

Ах, вам ли не знать, сатанинские дети,

что чадо свободы зачато в запрете.

Что путы свободы и цепи тюрьмы

извечно – одной – порождение тьмы.

Все ваши призывы не глубже могилы.

Лишь в гордом смирении черпаю силы,

не в ваших свободах, чье имя тщета, –

в пресветлой, предсмертной улыбке Христа.