Скитания
Шрифт:
– Лучше смерть! – вырвалось у Бруно.
– Из могилы нет возврата, а из тюрьмы люди иногда выходят. Впрочем, я не буду давать вам советы, брат, вы хоть и молоды, но умудрены жизнью.
– Горячо благодарю вас, мессер, за все, что вы для меня сделали! Прощайте!
Возвращаясь в монастырь, Бруно встретил у ворот человека в надвинутой на лоб шляпе.
Бруно узнал в нем погонщика мулов, который сопровождал его в Рим.
– Я долго ждал вас, падре, – пробормотал парень и сунул в руку Джордано пакет, добавив: – Из Неаполя.
Он тотчас скрылся, а Бруно прошел в свою келью. Письмо было от Нино. Молодой студент писал:
«Дорогой маэстро, сообщаю Вам немаловажные известия.
Утром после известной Вам ночи монастырь напоминал муравейник, куда бросили большой камень. Повсюду бегали люди, начиная от поварят и конюшенных мальчиков и до мессера аббата, мессера приора, главного инквизитора. Слышались крики:
– Где он? Куда девался? Ищите его!
Вас искали под церковными кафедрами, в исповедальнях, в дортуарах школяров и даже в стойлах мулов. Поистине, можно было подумать, что Бог лишил людей разума!
Пишущий эти строки притаился неподалеку от Вашей кельи и слышал, как ссорились мессер аббат и мессер приор. Мессер приор кричал:
– Ну, где же оно, ваше ученое светило, которое вы так долго защищали?
– А куда девался ваш любимец, поставленный сторожить в этом коридоре? – отвечал мессер аббат. – Наверное, кутит в городе.
Они еще долго препирались бы, но из Вашей кельи вышел главный инквизитор с известной Вам запиской. Мессер аббат принялся громко бранить сикофанта, [178] а мессер приор его защищал и говорил, что по некоторым, одному ему известным обстоятельствам, тот не мог этого сделать, и если его нет в монастыре, значит, он уведен насильно. Мессер инквизитор не знал, кому из спорщиков верить, и вид у него был довольно растерянный…»
178
Сикофант (греч.) – шпион, доносчик.
Джордано невольно улыбнулся, представив себе гневные лица ссорящихся аббата и приора, в то время как Хиль Ромеро лежал в холодной кладовой с заткнутым ртом, со связанными руками и ногами.
«Мальчик хорошо составил письмо, – подумал Бруно. – Ни одного имени не упомянул. Если бы его послание перехватила инквизиция, она никого не смогла бы привлечь. И почерк догадался изменить. Но посмотрим, что было дальше…»
«К несчастью, главному инквизитору пришло в голову запереть дверь Вашей кельи на ключ и опечатать ее, так что мы не смогли выполнить намерения, о котором Вы знаете.
На рассвете следующего дня мы открыли дверь каморки, где лежал сикофант. Признаюсь, дорогой маэстро, у меня было желание оставить там эту гадину до ее смерти, но я на это не решился. И теперь об этом жалею. Сикофант после сырого чулана пролежал в лихорадке три дня, а потом сам обыскал вашу келью и, движимый ненавистью, нашел то, что ускользнуло от других…»
– Проклятый!.. – пробормотал Бруно. – Его злоба неистощима…
«Ваше положение стало очень опасным. Главный инквизитор мечет громы и молнии и утверждает, что новых доказательств достаточно, чтобы присудить Вас к самому жестокому наказанию.
И еще плохая новость: в монастыре быстро узнали, куда Вы уехали. Не понимаю, кто мог выдать тайну. За скромность того, у кого Вы провели ночь, и за его людей я ручаюсь, как за самого себя. Может быть, Вы вели себя неосторожно? Но не стоит ломать над этим голову. Доброжелатель, от которого Вы получили в ту ночь предупреждение, советует Вам возможно быстрее покинуть город, и мы все присоединяемся к его мнению. Сикофант пустится за Вами в погоню, как только получит необходимые полномочия, и это может произойти с часу на час».
Подписи под письмом не было.
«Нино хорошо сделал, что не написал мне на имя Каппадоно, – подумал Джордано. – Не стоило замешивать в наши дела старика».
Он еще раз перечитал письмо.
«Милый Нино, – растроганно подумал Джордано. – Как многим я ему обязан! А добряк Бандинелло, смогу ли я когда-нибудь его отблагодарить? Но, оказывается, мои дела еще хуже, чем я полагал после разговора с мессером Тригона. Хиль может нагрянуть каждую минуту. Значит, надо бежать. Но каким образом в монастыре так быстро узнали, что я в Риме?..»
В конце концов Джордано остановился на единственном возможном предположении. Как видно, по дороге в Рим он встретился с кем-то, знавшим его в лицо. Этот путешественник, вернувшись в Неаполь, рассказал о встрече с Бруно, быть может, даже без всякого умысла, и это дошло до монастыря.
«Судьба ко мне немилостива», – грустно решил Джордано.
Бруно быстро собрал то немногое, что захватил из монастыря. Он готов бежать от преследователя, но какой выбрать путь?
Три дороги вели из Рима. Одна в Неаполь, по которой недавно приехал Джордано. Другая шла в противоположную сторону через Чивитавеккью к Ливорно и Флоренции. Этой дорогой вдоль морского побережья ехали Алессо и Джордано, когда везли мессеру Бальони ноготь святой Репараты. Оба эти пути были закрыты для Бруно. Возвращаясь в Неаполь, он встретится с Ромеро, а знакомый путь во Флоренцию невозможен, потому что Хиль, приехав в Рим, по всей вероятности, погонится за беглецом именно по этому пути.
Но оставалась третья дорога, имевшая направление на север, через Терни и Сполето к Адриатическому морю. По этой дороге и решил после недолгого размышления пуститься Бруно. Чтобы не оставлять за собой следа, он не стал нанимать мула.
Дело клонилось к вечеру. Джордано прошел через городские ворота незадолго до их закрытия и зашагал по дороге, справа от которой протекал Тибр.
Бруно не ошибался в своих предположениях: одноглазый монах узнал о том, что Джордано поехал в Рим, от случайно встреченного в городе отца бенедиктинца. Ромеро поспешил с этой новостью к дону Марио.
– Вы принесли мне важную весть, брат Хиль! – сказал приор.
С тех пор как испанец получил в иезуитском ордене сан, почти равный его собственному, дон Марио уважительно звал Ромеро на «вы», хотя среди доминиканцев их положение неизмеримо разнилось.
– Но вы даже не подозреваете, какое огромное значение она может иметь для вас лично! – продолжал мессер Порчелли, и Хиль насторожился. – Вчера я получил из Рима письмо от нашего высокого покровителя, кардинала… Не будем называть имени, вы знаете, о ком я говорю.